Пытаясь ее поднять, Богдан чуть не закричал, но изо рта раздалось только сипенье. Поясница переломилась, и он упал. Боль достигла желудка, и Богдана вырвало. Наружу вышел злосчастный бутерброд с колбасой вместе с чаем и утренним завтраком, успевшим перевариться.
Не контролируя себя, Светлов перекатился на другой бок, под ногти словно загоняли иглы.
– Где она? Где? – Богдан искал глазами капсулу: тумба, кровать, шкаф, груда одежды, журнал… Возле журнала! Вот!
Каждое движение отдавало в мозг, по щекам катились слезы. Богдан не помнил, как проглотил таблетку, он лежал в позе эмбриона около часа, пока боль не отступила. Пот лился градом, Светлов боялся пошевелиться, он не хотел возвращения этих чувств, с ужасом ожидая повторения приступа.
– Чем я хуже? Чем? – причитал Богдан, обнимая свои ноги и дергаясь всем телом. Когда судороги прекратились, Богдан встал, подошел к комоду, чуть не вступив в зловонную лужу и принял все таблетки, которые там были. По одной каждого вида. Всего восемь. Ах, еще капли. Глаза, нос. Теперь все.
Перед сном, Богдан вытер неприятные последствия приступа, расстелил постель, разделся и уже собирался ложиться, как его взгляд упал на фоторамку, которую ранее снес рукой так сильно, что она отлетела к окну. Богдан увидел на потрескавшемся стекле два улыбающихся лица – Вероника и он сам. Тогда они были счастливы, тогда было время хоть какой-то стабильности. Он хотел туда вернуться. Слезы потекли непроизвольно, окрашивая весь мир в серую гамму. Как бы ему хотелось смеяться, а не рыдать в потемках в доме у черта на куличках! Смеяться вместе с Вероникой, с отцом, с матерью, со своим дедом, который построил этот дом. В окне виднелся бассейн: мечта, которой не суждено исполниться.
– Почему я один? – Богдан шептал это Веронике, улыбающейся с фотографии, – почему?
Богдан повалился на кровать, пытаясь унять слезы. Он не мог понять себя, почему он ревет, словно младшеклассник? Разве он не мужчина, не добытчик? Нет.
– Какая же я свинья, – Богдан стал грызть подушку, поминутно ударяя в нее кулаком, орошая ее потоком слез, – Да еще и истеричка.
Полночь встретила Богдана уже спящим, с лицом, выражающим страдание и недавно пережитую боль. Всю ночь новый слой пыли собирался на вещах в доме, продукты исчерпывали свой срок годности, а техника постепенно приходила в негодность. Начал накрапывать дождь. Не чистый, дарующий благодать, но испорченный загрязненной атмосферой, не представляющий никакой ценности. Ржавые капли ударяли о крышу, словно хотели разбудить человека, столь несчастного, сколь и одинокого.
Видит ли Бог страдания этого человека, или этот срыв ничего для него не значит? А есть ли Бог в этом мире? И даже если есть, то какой он?
Богдан этого не знал.
Утро было пасмурным. Серые тучи затянули голубое небо, будто хотели оградить планету от солнца, хоть как-то позволяющего влачить жалкое существование каждому человеку под его светом. Богдан проснулся, будто с похмелья. Голова время от времени начинала пульсировать, создавая очень неприятные ощущения, глаза покраснели, а передвигаться можно было только усилием воли. Он с третьего раза поднялся с кровати, так как что-то все время тянуло назад в теплую постель: она была магнитом, а человек гвоздем, завалившимся за шкаф.
Богдан, качаясь, завернул на кухню, пытаясь отыскать там что-то съестное. Холодильник зиял пустотой. Осталось лишь два куриных яйца и остатки масла, которые тут же были отправлены на сковородку. Богдан наблюдал за процессом готовки, принимая лишь косвенное участие в ней. Он плохо помнил, что с ним произошло, поражаясь собственной никчемности. Богдан запомнил только боль, тоску и свои слезы, так неожиданно вырвавшиеся из глаз. Последний раз бармен не смог их сдержать около трех лет назад, когда в одиночестве пил на этой самой кухне, а из телевизора в соседней комнате играл Синатра с песней My Way.
Спустя полчаса, после приема пищи и просмотра утреннего выпуска новостей, Богдан развалился на диване, уставившись в потолок. Так он лежал, медленно перебирая у себя в мозгу разные мысли. Он думал о многом и в то же время ни о чем. Он вспоминал свое детство, снова размышлял о словах своего деда про мечту, вспомнил Сорокина, прочитанного не более чем месяц назад, рассуждал о нынешней политике, сетовал на свою жизнь и подсчитывал расходы за последние месяцы. По всем пунктам его ждали плачевные результаты – дед умер, книга была во много права, политика дрянная, жизнь не удалась, расходы гигантские.
– Сеанс пессимизма завершен, – Богдан хмыкнул и закашлялся, – черт.
Путешествие обратно в спальню окончательно выбило несчастного из колеи. Тело ныло, будто весь вчерашний день Богдан участвовал в боксерском поединке, возможно у оппонента даже были палки. Голова снова начала болеть, напугав Богдана признаками нового приступа. Он быстро закинул первые три капсулы и затаился. Без изменений, они подействуют только через некоторое время.
