— Не проскочим! — бурчал Иваныч, хмурый малоразговорчивый водитель. И смотрел, смотрел на небо, выглядывая вражеские дроны.
Сотрудники скорой помощи приграничного с Украиной района давно привыкли работать в экстремальных условиях. Привыкли, что нацформирования сделали их своей мишенью и раз за разом пытались ударить по медикам. Потому каждый выезд на границу был связан с риском. И можно бы отказаться, но Валентина Викторовна читала молитву полными губами, трогала бережно большим и указательным пальцами крестик на своей груди и шла в машину.
Что читал Иваныч, не знал никто. Многие в их посёлке вообще думали, что водитель — человек хмурый и чёрствый. Но медики знали, что худощавый, в годах уже мужчина только с виду такой. А в случае опасности преображался ничем не примечательный Иваныч в былинного богатыря, как это случилось после обстрела жилых кварталов укронацистами. И тогда жилистый водитель, напрягая свои неширокие плечи, таскал раненых, помогал перевязывать. Подавал медикам бинты, жгуты. И в самое нужное время говорил успокаивающе женщинам-фельдшерам нужные фразы. Оттого Валентина при голосе водителя успокаивалась немного.
Несколько минут ехала спокойно, а после опять просила тревожно:
— Не гони, Иваныч!
Впрочем, раненых они не проскочили. От посадки шагнул навстречу скорой военный и махнул рукой. Иваныч быстро подъехал, остановился, и они выскочили на улицу.
— Что у вас? — спросила Валентина Викторовна.
— Двое «трёхсотых», — устало проговорил боец и вытер рукавом пропылённое, вспотевшее лицо. Потом рванул ворот и добавил: — Тяжёлые!
Фельдшер кинулась в полосу и ахнула. Двое раненых лежали на плащ-палатках, постеленных на землю. Вся одежда — лохмотья, изорванные, кровавые, обгорелые. И ожоги. На лице, руках, на видимых частях тела.
— Танкисты, — всё так же устало объяснил военный и вновь яростно потёр лицо. — Молодые совсем…
В это время один из раненых открыл глаза, и Валентина Викторовна вздрогнула от боли, плескавшейся в них.
— Обезбол кололи? — требовательно спросила она военного, кидаясь к раненым.
— Часа четыре назад, — быстро проговорил военный.
— Иваныч, чемоданчик! И готовь к перевозке!
Фельдшер быстро уколола обезболивающий препарат одному, второму, а потом водитель и военный загрузили ребят в машину. Иваныч развернулся по полю, отчего машина запрыгала на кочках, а Валентина Викторовна сказала укоряюще:
— Потише! Им каждое движение — страдание!
— Стараюсь, — буркнул Иваныч и мягко нажал педаль газа.
А фельдшер сидела рядом с танкистами и говорила:
— Потерпите, милые! Потерпите! Скоро всё хорошо будет!
Танкисты смотрели на фельдшера и молчали. Не кричали, не плакали. Даже стона не было. И тогда заплакала сама медик. Вытирала слёзы и повторяла:
— Всё хорошо будет, ребятушки мои!
Когда уже подъезжали к больнице, один из танкистов, совсем молоденький, разлепил губы и попросил тихо:
— Тётенька, а можно телефон — позвонить?
— Да, конечно, — встрепенулась фельдшер, достала сотовый и сказала решительно: — Номер помнишь?
— Помню, — кивнул солдат и начал говорить цифры.
Валентина Викторовна набрала их и, услышав гудки, поднесла трубку к лицу солдата.
— Алло? — послышался из трубки женский голос.
— Мама, это я, Павлик. Мам, у меня всё хорошо.
И тут фельдшер услышала рыдания, а потом сдавленный женский голос произнёс:
— Как вам не стыдно? Мы только похоронку на сына получили, а вы над горем нашим глумитесь?
Связь оборвалась, а парень глянул растерянно на медика. Фельдшер, изумлённая не меньше танкиста, проговорила решительно:
— Разберёмся, родной! Лечись!
Потом помогала перегружать раненых на каталки и рванула на другой вызов. Уже когда закончилась смена, поспешила в больницу и спросила дежурную:
— Как там ребятки, которых мы привезли?
— Хорошо, Валентина Викторовна. — Дежурная закрыла журнал и устало улыбнулась. — Доктор сказал, что жизни ничего не угрожает.
Фельдшер опять зашептала молитву и снова пальчиками тронула нательный крестик. А потом вышла на улицу и вновь набрала номер, который продиктовал ей танкист. На этот раз трубку взяла другая женщина. Голос был более молодой, резкий.
— Вы кто? — спросил молодой женский голос фельдшера. — Вам что надо? Если звонить не перестанете, мы в ФСБ обратимся!
А после Валентина Викторовна услышала рыдания.
— Погоди! Я фельдшер скорой помощи! Мы сегодня в больницу двух танкистов привезли наших! Раненых! Один из них и звонил.
— Какая фельдшер? Вам что надо? Нам похоронка на брата пришла! Сказали, что погиб!
— Ошиблись, — мягко и настойчиво ответила Валентина Викторовна. — Жив он и жить будет! В больнице у нас!
— Подождите, — прошептала девушка, и фельдшер услышала, как та заговорила быстро: — Мама, это медик! Больницу называет, говорит, Павлик живой!
Через два дня в палате раненого танкиста сидели мать и сестра. И плакали. Уже от счастья…
Мою коллегу повесили на площади. Не спешите пугаться — повесили в хорошем смысле этого слова. Портрет Наташи висит на доске почёта, на самом видном месте. И я очень рад за неё, потому как она заслужила это более чем.
