Андрей быстро оделся и ушел, хлопнув дверью. А Юля осталась плакать в пустом пентхаусе. Спустя полчаса он вернулся. Она сидела на террасе.
– Если тебя это интересует, я к ней не ходил. И если тебя это интересует, я и не собирался к ней идти. Я общался с ней раньше, когда приезжал, но в этот раз я с тобой, и у меня в мыслях не было к кому-то идти. Меня оскорбило твое недоверие. Прости. Прости, что назвал тебя… Это сгоряча. В ответ на оскорбительное недоверие. Ты не… не та, кем себя назвала. Ты не шлюха.
– Вот спасибо! Очень мило! – иронически ответила Юля, у которой уже высохли слезы.
Андрей наклонился и обнял Юлю за шею. Она не обняла его. Вытерпела объятия. Вздохнула.
– Ну что я должен был делать? Швырнуть девушке ее записку в лицо?
– К примеру. Или просто рассказать об этом мне.
– Ну прости, растерялся, я не хотел, чтобы ты думала о других девушках.
– Почему? Потому что они есть? Ты прав, я не твоя жена, это не наш дом, все оплачиваешь ты, ты имеешь право поступать так, как хочешь! – без истерики, твердо произнесла Юля.
Она сидела как изваяние, у нее ни одна мышца на лице не дрогнула. Андрей нервно кружил вокруг.
– Я хочу быть здесь с тобой! Прости, что я сказал гадость! Но я просто хочу, чтобы ты мне доверяла. Я же тебе доверяю, хотя вижу, что ты что-то от меня скрываешь.
Юля опустила голову.
– Не надо мне доверять.
Андрей сел на корточки напротив Юли.
– Почему?
– Я не та, кто тебе нужен. У меня проблемы.
Он пальцами приподнял ее подбородок. Она крутила головой, не хотела смотреть в глаза. Он большим и указательным пальцем крепко сжал ее подбородок и заставил все-таки посмотреть.
– Ты мне действительно очень дорога. Я влюбился. Я сто лет ни за кем так долго не ухаживал. Я богатый красивый парень с классными друзьями и большими достижениями. Я аккуратен, я неплохо готовлю. Более того, я добрый хороший человек. А ты, ты самая трудная, самая непонятная, самая невозможная женщина из всех, кого я знаю. И я влюблен в тебя. Почему ты не даешь мне себя любить?
И тогда, глядя в его прекрасные глаза, Юля поняла, что момент настал. Она должна была рассказать Андрею про Артемку, а потом всю ночь они бы лежали на огромной овальной кровати без сна и разговаривали. Юля бы плакала, глотала слезы и снова и снова вспоминала о пережитом. Андрей бы внимательно слушал, обнимал крепко-крепко, задавал вопросы, гладил по голове, вытирал ее слезы своими пальцами, своими губами. В ту ночь Юля позволила бы узнать себя по-настоящему. Но она не смогла.
Наступил ноябрь. Колывань потускнела и потемнела, как давно не стиранное белье. Яркие краски сменились оттенками черного, серого, бурого и белого. Озеро покрылось коркой льда, часто шел снег, иногда снег с дождем. Баба Рая каждый день жаловалась, что ей холодно, что батарея еле-еле греет, что приходится спать в трех носках и в шапке, что двухлитровая бутылка с горячей водой в ногах остывает за два часа, и надо все время греть новую воду, и целые дни и ночи проходят в этой борьбе с холодом и духотой. Душно, потому что окна запечатаны ватой и клеенкой, иначе дует. Одна только форточка не запечатана. Откроешь ее, чтобы подышать, и через пять минут холод становится невыносимым, леденящим, от холода кости и голова болят сильнее обычного, аж зубы ломит, и хочется умереть. А в духоте одолевает дурнота, какие-то не то сны, не то видения, кажется, будто сам дьявол грызет бока и ноги, все ноет, не дает покоя, и тоже хочется умереть.
Как-то утром позвонила Лида, сказала, что накануне, уже после ее ухода, у бабы Раи случился приступ, подскочило давление, и ей пришлось вызвать скорую. На скорой, по словам бабы Раи, приехало слишком много людей – мол, человек пять, а это необычно – они шустрили туда-сюда, а наутро Лида пришла и оказалось, что телевизор пропал. Прямо с мясом его вырвали из стены, – охала Лида. Но самое неприятное, продолжала она, баба Рая сама не своя, бормочет какой-то несусветный бред, начинает вдруг кричать, плакать, звать Артема, всех проклинает, у нее поднимается температура, давление прыгает, от еды она отказывается и… – Лида вдруг замолчала.
– Что? – Юлю охватила тревога. – Что? – спросила она громче. – Ну, говорите!
– Она всех уверяет, что вечером ей по телефону позвонил Артем.
Юля села на кровать.
– Дайте ей трубку.
– Она спит. Всю ночь ведь не спала.
– Дайте трубку. Разбудите! Быстро!
Лида разбудила бабу Раю, дала ей трубку.
– Юленька, деточка, слышала, как меня обворовали? Телевизор украли. Я его хоть и не смотрела никогда… – начала баба Рая слабым сонным голосом.
– Плевать мне на твой телевизор! Что ты там несешь насчет Артемки?
– Юленька, он живой! Он живой! Он мне звонил вчера! Сам позвонил бабушке!
Юля стала дышать громко и прерывисто, ее затрясло – как будто в секунду произошел гипертонический криз. Она вся покраснела и заорала:
– Не смей! Не смей! Не смей!
– Что ты, Юленька?
– Что-о-о-о? Ах ты, сука!
– Да как ты с больной бабушкой разговариваешь? Тебе не совестно?
