На допросе он во всем признался, рассказал все как есть, ничего не скрыл, объяснил, что Юля от горя была психически не в форме, есть даже выписка врача о нервном срыве. Мишка заявил, что сначала предложил не искать Артема, а потом, когда тот нашелся, он сам принял решение не сообщать коллегам, потому что знал мальчика с детства и боялся за него.
Юлин адвокат взял карты в руки и стал упирать на то, что Юля была не в себе, когда сын пропал, принимала психотропные вещества, лечилась от нервного срыва и не может отвечать за свои поступки. Однако на Юлином мнимом сумасшествии защиту выстроить не получилось. Кроме того, Юля утверждала, что Мишка ни в чем не виноват и вообще про Артема ничего не знал, ей не помогал и с ней не виделся. Ложь выглядела очевидной и только вредила. Мишку посадили. Шамана привлечь не удалось, потому что он два года как скончался. Причастность Артема к террористической деятельности доказать не могли. Отыскать его не удавалось. Юлю не отпускали. Адвокат заявил, что на самом деле Юлю могут держать до бесконечности. Никита решил сменить адвоката.
На свободе, внутри города, вне стен СИЗО Никита и Оксана с Женей представляли себе, что происходит с Юлей. Они представляли, какой запах она вдыхает – сырости, отходов или, возможно, краски. Представляли, какую еду она ест – бело-голубые переваренные холодные яйца, кашу, возможно, манную, очень жидкую или, наоборот, недоваренную, с комками. Представляли, по какому полу она ступает – грязному, почти черному от грязи, заплеванному. Представляли общую душевую – серую, грязную, вонючую, такую, в которой даже вода кажется бензином – и Юля хочет надеть хотя бы резиновые шлепанцы, а у нее нету, хочет помыть голову шампунем, а у нее даже мыла нормального нет, хочет вытереться чистым полотенцем, но ей вручают тряпку, к которой страшно прикасаться. Потом она, стуча зубами от холода, идет по коридору, натянув на мокрое тело ту же одежду, что вчера, позавчера, две недели назад, месяц назад – тот же свитер, тот же лифчик, те же трусы, которые давно пора выбросить. Она идет по коридору, чьи стены и впрямь обладают слухом, и боится, что кто-то услышит ее мысли, проникнет в ее голову, внедрится в ее телесность, чтобы впечатать свою волю. Она заходит в камеру, где сидят еще шесть или десять человек, и от каждого несет, и каждый, даже если молчит, мешает одним своим присутствием, каждый оказывается толпой, содержит в себе все характеристики толпы, все признаки, все отличительные черты. В камере один человек – толпа, а несколько – глобальное перенаселение, с которым надо бороться любыми способами. И Юля постепенно звереет, так же, как звереют все остальные. Ей внезапно начинает хотеться перестрелять всех соседей по койкам, и она ловит себя на том, что теперь уже понимает, что значит ненавидеть людей. Койка железная, с тоненьким дырявым матрасом, простыни нет, одеяла нет, подушки – только у пяти задержанных. Юля лежит в одежде, в сапогах, потому что холодно, и смотрит в тусклый зеленоватый потолок с желтыми подтеками и в трещинах. Взгляд медленно сползает по зеленой облупленной стене – вместе с тараканом, который бежит сверху вниз. У заключенных есть игра – раздави таракана. Это увлекательно. Команды следят за тараканом, а кто первый набросится и прихлопнет, тот победил. Играть можно долго – тараканы очень быстрые.
Юля ни с кем не разговаривает. Молчит. В игру не играет. Все время хочет пить. Воды не дают. Три раза в день дают чай, а воду нет. Воду приходится специально просить. На просьбы сердятся. Лишний раз не попросишь. Поэтому Юля терпит. Многие просто пьют воду из-под крана. А Юля терпит, сохнет, но чувствует, что скоро тоже начнет пить из-под крана. Тем более та вода, которую иногда приносят в жестяной кружке, на вкус как из-под крана. Наверное, она и есть из-под крана, и зря Юля терпит.
Сон очень прерывистый. Из-за того, что ночью Юля просыпается по пять раз, днем ее все время клонит в сон, и голова дурная. В этом дурмане реальность начинает походить на сон. Юля теряет способность ясно мыслить и четко отвечать на вопросы адвоката.
Когда Юлю привели в серую комнату и усадили за стол перед адвокатом, она готовилась к тому, что ее будут защищать, но вместо защиты ощутила невыносимое давление. Новый нанятый Никитой адвокат – Анна, полноватая темноволосая женщина в модном брючном костюме и в очках – откинулась на стуле и посмотрела на Юлю так пристально, что ей захотелось убежать. Она машинально глянула на железную дверь, потом на оконную решетку. Некуда бежать.
– Вы читали, в чем вас обвиняют? Вам показывали? Вы ознакомились? – спросила Анна.
– Н-нет, – неуверенно ответила Юля. – Но я так поняла, что меня обвиняют в пособничестве.
– Но у вас был допрос? Вы общались со следователем?
– Да! – поспешно выпалила Юля.
– Что у вас спрашивали?
– Он спрашивал, видела ли я сына, говорила ли с ним, знаю ли, где он, я все отрицала. Вообще все. Я не знала, что делать. А из меня пытались выбить правду.
– Выбить буквально? – строго спросила Анна.
– Нет.
Она кивнула.
