Ни телефона. Ни адреса. Ни названия того райцентра, из которого она приехала. Самое смешное – я даже фамилии её не знаю. Последняя зацепка – Денис, но и тот не может мне помочь:
– Извини, старик, был её телефон на какой-то бумажке записан – затерялся.
– Ты даже паспорт у неё не попросил?
– Видел я её паспорт, но у меня голова не дом советов. Простая такая фамилия, из тех, что сразу путаются в голове. То ли Фёдорова, то ли Федотова… Нет, погоди… Может, Филатова?
– Ты меня спрашиваешь?
– Извини, старик…
На этом можно было бы и закончить эту историю, которая случилась со мной год назад. Закончить и забыть, как глупый сон.
Катя не пришла ни за забытой плойкой, ни за тем, чтобы объясниться, ни просто попрощаться. Да и с чего это ей было объясняться? Всё сложилось так, что объясняться и молить о прощении нужно было мне. Хотя вина моя слепа как не вылизанный котёнок.
Всё оставшееся время до отъезда в Африку я пытался найти Катю и хоть как-то оправдаться. Но город тщательно тасовал и прятал людей в своей полумиллионной колоде, а я не фокусник, чтобы закрытыми глазами вытащить нужную карту.
Оставалось одно – забыть и о девчонке, и об этом нелепом случае, и о газете. С последней всё ясно – в мусорный бак, и дело с концом. Я так и поступил, но перед этим, сделал из неё вырезку и зачем-то таскал этот газетный клочок в портмоне, как конченный мазохист, делая себе больно снова и снова.
Эта крохотная вырезка была со мной и тогда, когда я подписывал в Дубаи новый контракт на работу, и тогда, когда выпал этот злосчастный рейс в Дарфур, и тогда, когда загруженный под завязку транспортник коснулся взлётно-посадочной полосы, экстренно тормозя и оставляя на память африканской бетонке жирный след дымящейся ярославской резины.
А потом чернокожие парни с калашами на плечах повели нас к глинобитному сараю, которому предстояло стать нашим невольным домом на долгие десять месяцев. У меня было вдоволь времени, чтобы наблюдать за тем, как лежащий в моём портмоне злополучный клочок бумаги желтеет день ото дня, превращаясь в допотопную реликвию.
Но желтела только бумага, а мои глупые и необъяснимые чувства оставались неизменными, и мне с каждым днём всё сильнее хотелось найти Катю, чтобы раскрыть ей те обстоятельства, которые свели нас вместе. Она, конечно, имела полное право считать меня моральным уродом, но мне казалось, что несмотря на всю нелепость ситуации, в которой мы оказались, она успела разглядеть во мне человека. Я ведь тоже считал её едва ли не съехавшей с катушек, но это не помешало мне запасть на неё. Может и она хоть изредка вспоминает обо мне.
Вскоре у меня появился шанс напомнить о себе. После того, как экипаж вызволили из плена, по всем телеканалам замелькали наши небритые лица. В Шереметьево встречала целая свора журналистов. Цветы, слёзы, вспышки фотоаппаратов.
Мне на секунду показалось, что я увидел в толпе Катю и сердце моё споткнулось прежде, чем броситься в сумасшедший бег. Но это была лишь похожая на неё девчонка-корреспондентка. Она задавала какие-то вопросы, я рассеяно отвечал. Потом благополучно попал в руки встречающих меня друзей.
Прежде чем сесть в машину, я долго оглядывался.
Надежда умирала последней.
– Чего застрял? – Привлекая моё внимание, Денис похлопал ладонью по крыше автомобиля. – По Африке соскучился?
– Едем-едем. – Успокоил я его, доставая из портмоне злополучную вырезку.
С усмешкой разжав пальцы, отдал её ветру.
Иногда прошлое надо отпускать – легко, как два пальца разжать, чтобы оно не стало тяжёлым грузом. Если получится.
Вырезка полетела, двоясь на фоне белых облаков, отражённых в высоких стёклах фойе. На прощание кувыркнулась, показав обведённое ядовито-жёлтым фломастером объявление, которое мои друзья дали в городскую газету, надеясь сделать сюрприз к моему прошлому возвращению из Африки.
«Бесплатно сдам квартиру молодой красивой девушке. Секс два раза в месяц».
1
Куда деваться пацану между окончанием школы и призывом в армию? Вот и сторожил Витька Янчевский небольшую мебельную фабрику, которая стояла на стыке двух городских районов, – исторической Кривой Балки с её путанными булыжными улочками и районом новостроек, за которым в народе прочно закрепилось название «БАМ».
Построенная в дореволюционные времена фабрика не впечатляла индустриальным пейзажем: из-за щербатой кирпичной ограды виднелись только ржавая дымоходная труба на проволочных растяжках, позеленевшие от времени шиферные крыши, да кроны каштанов и берёз. Сторожка, как водится, ютилась у решётчатых металлических ворот.
В один из вечеров Витька принёс за пазухой щенка, – чёрного с белыми «носочками» и «манишкой».
– Петрович, ты говорил, нам пора пса завести. – Парень выпустил щенка на вахтёрский топчан, покрытый некогда сиреневым, а теперь линялым и истёртым до белой нитяной основы одеялом. – Прошу любить и жаловать.
Витькин напарник, – всю жизнь отработавший на фабрике пенсионер, – шершавой ладонью взял щенка под тугой живот.
