А ещё был случай, после которого в его жизни появился новый человек – Галка. На углу у подземного перехода её обобрал до нитки Гарик-напёрсточник. Девчонка и сама не поняла, как это произошло. Под напёрстком, где должен был лежать шарик, – лопни глаза! – оказалось пусто, а на кон в выигрышном азарте первых ставок уже были брошены все деньги взятые из дома для поездки в неведомый и желанный город.
Галка сидела на бетонном парапете подземного перехода и плакала. Случайные прохожие не могли добиться от неё ничего вразумительного, а Витька подошёл, за руку её взял и выведал в пять минут, что она из захолустной деревеньки Парамоновки, что приехала устраиваться на работу, а теперь осталась без денег и не то, что квартиру снять – домой вернуться не на что. Да и умирать будет, а в деревню, где нет ничего кроме пьянства и скуки, не вернётся.
Витька заговорил было с Гариком, но тот только смеялся в ответ, а сцепиться с ним парень не решился, – непростой тип был Гарик: уживался и с бамовскими и балкинскими, и с центровыми дружбу водил.
Шарик сразу проникся преданностью к Галке. Её старые разбитые босоножки ещё пахли полынью того просёлка, которым выходила она на шоссе, чтобы остановить автобус до города. А ещё весело пахло от неё другим щенком, с которым она перед самым отъездом играла и которого, наверное, очень любила.
В ту ночь девчонка перекантовалась в сторожке, а на следующий день Петрович взял её жить к себе, в пустую стариковскую квартиру. Вскоре стараниями старика Галку приняли на работу посудомойкой в маленькую фабричную столовую.
К осени Шарик стал забывать о былой наивности: о том, как по-щенячьи мочился, позорно присаживаясь на задние лапы, как едва не упал, впервые задрав лапу на забытую у курилки бутылку «Жигулёвского». Но когда сами по себе полетели с деревьев листья, он долго и удивлённо глядел на их кружение, а потом, с уже забытой шалью, погнался за листвой, как когда-то гонялся за собственным хвостом.
Вечерами, когда восходящая луна тщетно пыталась спрятаться за редеющими берёзами и каштанами, Галка приносила в сторожку ужин. Наскоро перекусив, Петрович деликатно уходил в дальний угол двора, старательно шаркал метлой, и вскоре в снопах фонарного света поднимались густые сизые дымы, тянуло томящим душу запахом горелых осенних листьев. А Витька и Галка садились в беседке-курилке, приютившейся под старым каштаном, о чём-то ворковали, не замечая Шарика. Добиваясь внимания, пёс поскуливал, тыкался мордой им в колени, но парень с девушкой лишь отпихивали его и привставали, чтобы встретиться головами где-то над деревянным столом.
Яркая вечерняя звезда неуловимым движением часовой стрелки спускалась за шиферные крыши, прохлада растекалась в вечернем воздухе, и где-то далеко за прозрачными силуэтами поредевших тополей тоскливо постукивал колёсами уходящий из города поезд: "татах-татах… татах-татах… татах-татах…"
Обиженный Шарик, помахивая хвостом, уходил в густой туман осенних дымов – искать верного Петровича.
В армию Витьку забрали поздней осенью. Он уже получил расчёт на фабрике, но в ту ночь вызвался заместить заболевшего Савельича. Не любил он шумные и длинные проводы.
Два дня до этого беспрерывно моросил дождь, а к вечеру стих. Ветер бросал прозрачную дымку облаков в спину размытому, сгорбленному месяцу. Каштаны совсем облетели, на них остались только редкие мокрые звёзды, да и те вскоре слизала текучая дымка.
У фабричных ворот горланили несколько пацанов, одетых по призывному, в то, что поплоше – неизменные Витькины друзья: Примус, Китаец, Тимур, ещё кто-то. Стеклянными брызгами разлеталась разбитая о каменный забор пустая бутылка, из-за ворот несло водкой и табачным дымом, дребезжали струны гитары:
Вот, – новый поворот,
И мотор ревёт.
Парни ревели так, что собаки завыли, где-то аж у Мельникова пустыря.
Что он нам несёт,
Пропасть или взлёт?..
Шарику надоело проявлять усердие, – на его лай пацаны не обращали никакого внимания. Он мордой приоткрыл дверь, протиснулся в тускло освещённую уличным фонарём сторожку, лёг у двери.
– Яня, бросай свою тёлку, – кричали парни. – Ты пацан, или не пацан?.. Слышь, Яня?..
Парни приходили забрать с собой Витьку, но тот впервые не поддался зову пацанской дружбы, – что-то горячо шептал Галке на ухо. Косой свет уличного фонаря лился через рябое от дождя стекло на голые Галкины ноги, – рука Витьки путалась в подоле задранного платья.
– Вить, погоди…
– Ну?
– Шарик смотрит.
– И что?
– Собаки, говорят, всё понимают.
– Ну и пусть… – Витька уже не шептал, пыхтел Галке в ухо: – Пусть понимают…
– Витя, Вить!
Парень сердито соскочил с топчана, хлопнул Шарика по заду:
– Ну-ка, друг, погуляй! – Грубовато вытолкал упирающегося пса за дверь. – Давай-давай…
Когда утро уже чуть прикрутило фитилёк и яркие лучистые звёзды превратились в бледные соляные крупинки, Витька разыскал Петровича, который задумчиво курил под складскими навесами. Пожал ему на прощание руку:
– Смотри, Петрович, чтобы Галку никто не обижал. Вернусь, – замуж её возьму.
