– Ишь, пузо отпучил. Ладно-ладно, не ерепенься. – Прижал к груди, потрепал по загривку. – Новые владения тебе покажу.
Так Шарик оказался на мебельной фабрике. Всё нравилось ему в этой новой для него жизни: и дурачиться, гоняясь за тополиным пухом, и с лаем бежать за выезжающими в фабричные ворота автофургонами с надписью «Мебель», и так азартно терзать зубами забытую на складской рампе промасленную спецовку, чтобы неокрепшие уши трепались из стороны в сторону, как тряпичные.
Нравилось, склонив на бок голову, приподнятым ухом внимать, как лишённый других слушателей Петрович очень серьёзно втолковывает ему газетные истины о гласности, перестройке, ускорении. И о Владимире Савельевиче, директоре фабрики. Теперь уже бывшем.
Несколько дней назад в людской сутолоке возле центрального универмага Владимир Савельевич Головин встретил одноклассника. Лавируя в толпе, они почти разминулись, но осенённые внезапной догадкой одновременно оглянулись и в полуобороте пытливо щурили глаза, с трудом узнавая друг друга:
– Головин?.. Володька?
– Шуруп! Ты?!
– О, брат – вспомнил. А я давно уж кличку свою забыл.
– Извини… Столько лет не виделись, а первое, что пришло в голову – Шуруп.
Отыскать местечко, чтобы отметить встречу, оказалось непросто: ближайшая закусочная закрыта, другая переделана в безалкогольное кафе «Русский чай». Пришлось приютиться в сумрачной полуподвальной пивной, где под табличкой: «Место для отстоя пива» сползала по тяжёлым бокалам пена, тускло блестел медный пивной кран, и на щербатое фарфоровое блюдце падали мятые купюры, на замену которым звонко сыпались мокрые монеты: «Сдачу заберите».
Вспоминая молодость, так растревожили души, что "под ностальгию" нестерпимо захотелось чего-нибудь покрепче пива. Борьба с пьянством была в самом разгаре, но буфетчицу, которая от нового указа теряла свои "нетрудовые", уговорили быстро, – опасливо поглядывая на входную дверь, женщина из-под прилавка плеснула по сто пятьдесят граммов "Столичной" прямо в бокалы с пивом. И понеслось: «Помнишь, как тушили на крышах немецкие "зажигалки"?.. А как уезжали в эвакуацию?.. А физика нашего помнишь?»
Этих «помнишь» накопилось столько, что казалось, ночи не хватит лишь коротко помянуть о них. После закрытия пивной долго говорили на скамейке городского сквера. Извели все сигареты – последние докуривали до фильтра.
Часам к десяти, когда в головах уже рассеялся хмель и стал иссякать тайничок общих воспоминаний, сидящие на скамейке мужчины попались на глаза дружинникам. Приданная в качестве поддержки "канарейка" оказалась рядом, и одноклассников без долгих разбирательств увезли в вытрезвитель.
Спустя два дня на внеплановом собрании первичной партийной организации Мебельной фабрики номер восемь Владимира Савельевича Головина, 1932 года рождения, решением шестнадцати голосов против одного, исключили из рядов КПСС.
– Двадцать лет с ним работаю – в жизни пьяным не видел. А тут из-за ста граммов стал поперёк линии партии. Вот те, бабка, и перестройка, – Петрович досадливо мотал головой, доставая из нагрудного кармана спецовки надорванную пачку "Беломора", выколачивал из неё об палец папиросу. – У них там в райкомах соцсоревнование. Понимаешь, Витёк? Кто раньше под козырёк возьмёт и больше членов партии исключит.
Петрович был невысокого роста, худощав, не по годам подвижен. Степенность не клеилась к старику: говорил он азартно, жестикулировал яро, мимику не сдерживал. Сердито гоняя во рту дымящую беломорину и помахивая в воздухе давно уже погасшей спичкой, нервно ходил из угла в угол. Шарик со щенячьей неуклюжестью едва успевал сторониться.
– Рапортовать в горком о том, как идёт борьба с пьянством надо? Надо! А горкому – в обком? А обкому – ещё выше? Вот и попал наш Савельич под раздачу, а на его месте мог оказаться и ты, и я.
– А чё я? – не понял Витька. – Я не пью.
– Да кто тебя спрашивать будет, им главное галочку поставить.
Сторожка была тесной – пять шагов по скрипучим половицам, хоть вдоль, хоть поперёк. Одно окно выходило на тенистую улицу, второе в проходную – узкий коридор с визжащей железной вертушкой. В одном углу – тяжёлый канцелярский шкаф, в другом – вахтёрский топчан. У внутреннего окна письменный стол с телефоном и засаленным на углах журналом регистрации приходов и уходов.
Стена увешена обложками «Советского экрана» семидесятых-восьмидесятых годов: Ульянов, Баталов, Артмане. Витька пытался подселить к ним нового кумира, но Ульянов и Баталов не уступили, а Петрович, так и вовсе грудью стал, – пришлось Брюсу Ли приютится в простенке за шкафом.
– Я на собрании слово взял, ну и рубанул им правду-матку! – Старик глянул на обгорелую спичку в своей руке, будто впервые увидел её, раздражённым жестом метнул её в мусорную корзину. – Думаешь интересно им мнение старого коммуниста из простых рабочих?! На бюро райкома-то всё уже было решено, им требовался только протокол из первички. Поэтому инструктор из райкома такой непробиваемый был, будто броня у него во лбу.
