С девушкой Витька прощался у ворот – не хотел, чтобы она тащилась по незнакомому городу до военкомата. Вскинул на джинсовое плечо серый брезентовый рюкзачок.
– Ждать будешь?
– Буду… – Потупив глаза, Галка стояла в позе сконфуженной малолетней девчонки, соприкасаясь голыми коленками и сдвинув навстречу друг другу носки плоских туфелек.
Витька торопливо поцеловал её и, уже отойдя шагов на десять, оглянулся, словно хотел запомнить на всю жизнь и Галку, тоскливо держащуюся за металлические прутья ворот, и окно сторожки, и всю фабрику.
Шарик проводил его до подземного перехода, в глубине которого блестела дождевая вода. Уже у самых ступеней Витька присел на корточки, взял пса обеими руками за морду, поцеловал в холодный нос. Шарик удивлённо склонил набок голову, – в Витькиных глазах блестела мокрота, какая бывает только тогда, когда в глаза дует острый холодный ветер.
Широкими прыжками парень сбежал в переход, разбил ботинком отражённый в луже неоновый свет, скрылся за углом. Над перекрёстком жалко повисла полинявшая от дождей, едва освещённая светом дальних фонарей растяжка: "Перестройка. Гласность. Ускорение". Сквозь мигающие огни переведённых в ночной режим светофоров прошелестела мокрыми шинами то ли слишком поздняя, то ли слишком ранняя машина. В тёмных громадах бамовских девятиэтажек врозь зажигались первые утренние окна.
Шарика подмывало заскулить. Он поднял голову к туманному месяцу и впервые понял, почему даже здоровенные злющие псы иногда садятся ночами на пригорке и, до ломоты закидывая к небу голову, выпускают из груди накопившийся там дикий протяжный вой.
2
Прислонившись спиной к стене, Галка растеряно поигрывала скрипучей дверью сторожки – то прикроет, то приоткроет. На девушке уже были не пахнущие полынью истоптанные босоножки, а изящные лаковые туфли на шпильках. Русую косу она сменила на всклоченную городскую стрижку. Короткая юбчонка плотно обтягивала ягодицы, лёгкая футболка откровенным очерком выделяла напрягшийся от вечерней прохлады сосок. Длинные ноги покрыты ровным загаром, – недавно она исчезала куда-то на две недели, говорили, – к морю. Год назад Галку перевели из столовой в кладовщицы, а теперь– вот уж с неделю – ходила она в секретаршах директора.
Петрович коротко вскинул на Галку сердитые глаза:
– Перестань скрипеть.
Девушка спохватилась, завела руки за спину, упёрлась каблучком в стену.
– Дядя Ваня… может, поговорим?.. – Глядела в исшарканный ногами деревянный пол, когда-то коричневый и глянцевитый, а теперь уже неизвестного пятнистого цвета.
Петрович сердито тряхнул уголком газеты:
– Не хочу.
Вскинув голову, Галка обвела глазами паутинные углы, тяжело вздохнула и заведёнными за спину руками оттолкнулась от косяка, уходя, хлопнула дверью. Взвизгнув от боли, Шарик выскочил на крыльцо. Девушка виновато присела перед ним на корточки.
– Лапу тебе прищемила? – Рассеяно погладила и уже поглядывала куда-то в сторону. – Извини, хороший мой.
Прихрамывая, Шарик порысил вслед за ней к курилке. Галка села, закинув ногу на ногу, достала из сумочки пачку сигарет, из тех, которые иногда бросает на пыльный тротуар ветер, подхватывая её из чуть приоткрытого окна экзотической и ворвавшейся будто из другого мира иномарки.
Сделав несколько неумелых затяжек, Галка бросила сигарету в урну, потом долго сидела, вращая в руках проеденный по краю осенней ржавчиной каштановый лист и слушая, как изредка стучат по жестяной крыше беседки падающие каштаны.
Была ранняя осень. Ждали возвращения Витьки из армии.
Первое время письма от него приходили регулярно, потом Витька неожиданно замолчал. Иногда Савельич, который работал теперь напарником Петровича, чтобы не слышала Галка, говорил: "Не иначе, как Афган". "Типун тебе…" – плевался Петрович.
А недавно Витька письмо прислал: жив, здоров, скучаю.
Два года – шутка ли… За два года страна пела уже совсем другие песни. Когда приезжали на гастроли столичные рок-группы, город будто сходил с ума. Кряхтели от напряжения сцепившиеся руками живые милицейские кордоны. Вздувались вены, падали фуражки, рвались погоны. Рушились под мощным молодым напором милицейские запруды, толпы лезли через ограды летних концертных площадок и стадионов, рвались к своим кумирам и вдруг замирали парализованные магией ударивших в сцену прожекторов.
Первые аккорды взрывали толпу восторженным визгом, который постепенно затихал, и тогда над зрительским полем вспыхивали сотни зажигалочных огней и, покачиваясь на волнах рук, плыли, плыли, плыли… "Гуд бай Америка, о, где я не был никогда…"
Под морем живых огоньков сжимались мальчишеские губы, лились восторженные девчоночьи слёзы, а огоньки всё плыли и плыли, куда-то к новым берегам: "Мне стали слишком малы твои тёртые джинсы…"
