Ипподром был тогда открыт круглые сутки и во всякое время, кроме рысистых испытаний и скачек, совершенно пуст.
Несколько раз, устав от обещаний и обязательств встречать (с кем нельзя не встретить, и одновременно в разных местах и с разными людьми) Новый год, я приходил сюда в ночь 31 декабря совершенно один и, пробежав полкруга, провожал год старый. Потом втыкал бутылку мукузани или другого грузинского вина, которым меня баловал мой друг, знаменитый актер Гоги Харабадзе, и двигался дальше, чтобы на следующем круге выпить за новый.
Отпраздновать смену лет в движении считалось у меня добрым знаком. Мол, сами проблемы решатся. Как-нибудь. Я ведь бегу. О том, что бегу по кругу, я не думал.
Овал ипподрома с двумя прямыми и двумя виражами – миля, основная дистанция для бегов и скачек. Тысячу шестьсот метров лошади, управляемые наездниками, сидящими в двухколесных качалках, легко разменивают две минуты двадцать секунд, хорошие призовые на секунд семь-десять резвее. Великий орловский рысак Крепыш (от Громадного и Кокетки) пробежал круг за 2.08,5. Это был рекорд, а имя гиганта вошло в историю настоящих русских символов, как впоследствии имена Шаляпина и Улановой. Литературной славой орловец тоже обойден не был.
Господи, ну кто ж не помнит афишу Остапа Бендера, придуманную Ильфом и Петровым в «Золотом теленке»? «Приехал жрец (знаменитый бомбейский брамин-йог), сын
Как-то, придя к директору Центрального московского ипподрома Михаилу Нисоновичу Эфросу, человеку яркому, влюбленному в лошадей и словно сошедшему со страниц бабелевской «Конармии», я увидел на стенах кабинета, украшенного небольшими конными скульптурами Лансере, четыре изображения: Маркс, Энгельс, Ленин и Крепыш.
«Это у меня портреты основоположников. Хочешь узнать про бега? Сядь в качалку. Иди в десятое тренотделение к Диме Этингову. Он научит. И парень хороший».
Это было потом, уже летом. А пока я медленно бежал по заснеженному новогоднему ипподрому… Ленивая моя резвость не мешала суммировать обретения уходящего года и планировать потери грядущего. Среди них была предполагаемая попытка поучаствовать в рысистых испытаниях, чтобы написать о своем опыте, который, как и научный эксперимент, говорят, не бывает безрезультатным.
Выпив вина на противоположной трибуне прямой, я на ходу сочинял романтическое начало материала. «Ах, читатель! (Все-таки полбутылки было уже во мне.) Где взять такую типографскую технику, чтобы в черно-белой газете (тогда других не было) яркими и нежными красками воспроизвести утро на ипподроме, когда десятки золотых в лучах восходящего солнца коней плывут, летят, парят в розовой пене тумана. Чтобы описать глухой, тревожный, как удары сердца, ритм копыт, отталкивающих от себя землю, хрип конского дыхания и шаманские крики наездников, творящих таинство над лошадью».
Окна у меня выходили на Беговую на уровне переключения с первой скорости на вторую у тяжелых грузовиков, и отмыть стекла не представлялось возможным, но чувства были свежи и радостны, как весна. Да и весна была такой, что я вознамерился следующий Новый год встречать с ней, а не на ипподроме.
За финишным столбом, имел в виду воздухоплаватель Винсент Шеремет, мечтавший о монгольфьерах на конной тяге.
«Вы, наверное, хозяин? – спросили два совершенно незнакомых человека, сидевшие в моей четырехметровой кухне на утлых табуретках перед столиком, на котором торчала непочатая бутылка водки. – А Дима пошел за закуской. Ну у вас и холодильник. “Иней”, да?.. Мы стали вытирать ноги, слышим, ключ».
Мой мастер-наездник и прекрасный человек Дима Этингов зашел с ипподромными друзьями известить, что записал меня и Лексикона в качестве коня на осенний заезд любителей.
«Тебе надо готовиться к Большим зимним призам. Там будет всё серьезно, – говорил Дима. – И лошади порезвее Лексикона, и наездники, считай, липачи, а никакие не журналисты-любители. Из журнала “Коневодство и конный спорт” внештатники разные, что все у нас тренируются. И трибуны битком».
К этому времени я часто по утрам появлялся в качалке на дорожке, тренируя Лексикона. Не знаю, чем он провинился перед конюшней, что меня определили ему в наездники.