Теперь – первый официальный старт. Я немедленно вспомнил свою юношескую спортивную карьеру и предстартовое волнение перед заплывом. Но там всё зависело от меня, а здесь я лишь часть партнера, имеющего четыре ноги, свой нрав, характер и, подозреваю, представление о борьбе и славе. В этом тандеме Лексикон был много лучше меня, хотя внешне и я выглядел вполне пристойно: «Камзол зеленый, – следовало из ипподромной программки. – Шлем, рукава и лента черные». «Лицо бледное», – добавил бы я от себя.
В октябрьское воскресенье меня провожали на подвиг. Наездники Юра Галченков, Миша Мишин при участии неуравновешенного Гены тщательно возились с упряжью коня.
«Главное, не мешай Лексикону. Доедешь. Там наездники – тебе чета».
Исправно проехав, как все, фальстарт на скорости перед трибуной, я размял рысака и дал возможность зрителям проверить секундомерами нашу резвость, чтобы после закрытия касс за пять минут до заезда они, если хотят, могли сделать свои ставки у ипподромных «жучков», принимавших деньги до самого начала заезда.
Пока, следуя советам конюшни, я не вмешивался в процесс, Лексикон бежал в лидирующей группе, но на втором вираже мне показалось, что наука управлять лошадью с помощью вожжей освоена, и чуткий Лексикон, получив несколько взаимоисключающих команд, сорвался в галоп. Мы были сняты за нарушение стиля.
Стиль – как же это важно!
Со стороны трибун я услышал несколько реплик. (Гораздо, впрочем, меньше, чем ожидал, – видимо, на меня не ставили вовсе.) Смысл их могу приблизительно перевести на русский: «Ты зачем, безрукий (это из-за черных рукавов), в качалку сел?»
Вопрос может требовать ответа или быть риторическим, но оценкой он быть не может. (Вы, надеюсь, не забыли про нее?)
«Больше работать лошадь надо, – сказал Этингов, посмотрев заезд. – Готовься к Большим призам. Там на любителей ставки большие. Как с вами договориться можно, когда сами не знаете, что на дорожке произойдет. Не словчишь. Чистый заезд. Все едут как умеют».
Всю зиму я ходил тренировать Лексикона с единственной целью – не опозорить благородную и терпеливую лошадь и пусть без призового места, но добраться среди более резвых лошадей до финишного столба правильной рысью.
И вот мы с Лексиконом по утрам в зимней темноте накручиваем круги по ипподрому, готовясь к важному заезду.
«Ставь на меня!» – строго сказал я весне по имени Клавдия. Она была в состроченных ею белых брюках не хуже «Ливайс», только что сшитой самодельной короткой курточке из полосок кожи и меха кролика породы мексиканский тушкан.
В воспитательных целях пришлось напомнить ей историю развода одного знакомого рыбака. Когда судья спросил его о мотивах, тот ясно объяснил, что жена, вытирая пыль, сломала конец его любимого спиннингового удилища «Шекспир» (Shakespeare).
– Понятно, – сказал судья. – А в чем причина развода?
– Даю суду отвод! – сказал рыбак.
Она засмеялась.
– Конечно, поставлю на тебя.
Но, придя на трибуну, была окружена знатоками коней и специалистами по прогнозам, которые уговорили ее поставить наши три рубля «на фонаря». То есть на фаворита, а не на Лексикона.
Ах, Клавдия! Но ведь была действительно – ах!
На трибунах, как и обещал Этингов, аншлаг.
Мне помогли одеться, запрягли Лексикона, проверили качалку и, похлопав по плечу, выпустили из конюшни. Одного.
Теперь сам. И стало беспокойно. Но у выезда на дорожку я увидел стоявшего Диму Этингова, который беседовал с самим Виктором Эдуардовичем Ратомским.
Подъехав к ним, я остановился и хриплым от волнения голосом спросил:
– Как рулить?
Дима молчал. Ратомский посмотрел на меня мельком и сказал:
– По езде.
Потом бросил взгляд на лошадь.
– Это Лексикон? – Он знал всех рысаков. – Уезжай в поля! – Это значит, ближе к трибуне. – Он не любит толпу.
Трибуны встречали каждый фальстарт сдержанным гулом. Мы с Лексиконом проехали в свою силу – между лидерами и аутсайдерами.
Выстроившись в линию со всеми, под свист трибун я отправился в путь за стартовой машиной, распахнувшей на всю ширь дорожки ограничительные рамы-«крылья».
Первый вираж мы катились в середине группы. Лексикон шел легко, и я чувствовал его запас. Но Ратомский сказал «по езде», значит, по езде, я это понял. На прямой мы чуть подтянулись к голове заезда, но осторожно, чтобы не сорвать рысака в галоп. Во втором вираже Лексикон уже шел за лидерами, но проигрывал больше корпуса.
Тут я, вспомнив про «поля», вырулил на финишную прямую ближе к трибунам. Теперь ни конь, ни я не видели соперников.
Мы летели. Я почувствовал себя с рысаком одним организмом, связанным нервами-вожжами. Он ли меня вез, или я его нес на руках – не знаю. Помню ощущение счастья и единства.
Трибуны, вплотную к которым мы неслись, ревели, свистели, кричали: «Да-а-авай, Безрукий!»
Я понимал, что мы идем хорошо, но на каком месте?
Митя Урнов говорил, что наезднику важно поймать пейс (общий с лошадью ритм, что ли). У меня было ощущение, что я его поймал. Тогда.
Только на столбе посмотрел налево, на соперников, и услышал откуда-то сверху спокойный голос: «Безрукий, а ты выиграл целую голову».