Под вечер из Киева приехали два справных хлопца и стали расспрашивать жителей деревни Украинки, что они видели.
Шинкарка, умолчав про самогон, сказала им, что дед Семен вчера весь вечер сидел «в круче».
«Нi, нiчого не бачив!»
Дед знал, что в нашей стране в любые времена лучше ничего не видеть, ничего не слышать и никому ничего не говорить. Он уже свое пережил.
«Ходiм, хлопчик! – Семен взял меня за руку. – Зараз подивимось, яка велика луна вдерлась на небо».
У тына бывшей зеленой атаманши он подвел меня к лавке, велел забраться на нее, чтоб было поближе к луне и лучше видно, и, оглянувшись, не слышат ли справные хлопцы, сказал:
«А ну, подивись, як надо. Може, там кто есть».
Газеты писали, что ничего необычного специалисты не наблюдали и слухи о таинственном природном явлении – вымысел заграничных спецслужб с целью посеять панику в Обуховском районе.
«От брешуть, – сказал мне дед Семен, когда мы вечером
пришли “в кручу” в надежде на свидание
с не преданным нами НЛО.
Но никто больше не прилетал. – Спугнули-таки!» —
И он открыл зубами
газетную пробку.
Я не боюсь непредсказуемости будущего, мне жаль потерять прошлое.
Всякий человек склонен отвлекать другого от работы, если сам не занят. Тем более коль работа требует сидения на месте и ожидания новостей. Как, например, на почте в деревне Вижево на берегу реки Пинеги, что в Архангельской губернии.
На дворе – июль шестьдесят четвертого года, а хоть семьдесят четвертого, а хоть восемьдесят… Это сколь лет назад? И не припомнишь. А власть на дворе точно советская, а, впрочем, какая-нибудь…
В отдаленности своей, в отсутствие железной, а равно и другой дороги, не наросло еще здесь в те времена современного хамства безразличной к живому человеку отечественной цивилизации, все достоинство которой для Русского Севера – леса, траченные варварскими порубками, развращение невостребованностью честного крестьянского труда мужиков и женок да размещение арестантских зон, пополнивших своими выпускниками чистый и честный человеческий заповедник. Здесь к тому времени сохранился образ отношений между людьми, воспитанный еще старой верой и сохраненный культурной памятью женщин, в основном не испоганенных пригородным и армейским влиянием.
Замков в избах не было, жители были приветливы, не насторожены и доброжелательны, несмотря на набеги писателей и художников, громко известных в стране своими именами, а не только наворованными в этих (и других) местах коллекциями икон из не закрывавшихся (кто из храма вынесет?) церквей и выменянных у детей, которые за невиданную тогда жвачку тащили «доски» из родного дома.
Почтальон тетя Устина Козулина, высокая, седая, в черном форменном пиджаке, выглядела строго, пока не улыбнулась:
– Что пришел, парницёк? (Она была из цокающей деревни.) Кина не будет, механик рожать поехал.
– Сбираю сказки, песни, плачи на магнитофон.
– А про леших интересно? Тогда подожди меня. Пойдем к Митрофановне. Она говорка.
Я вышел на улицу. Дети с осторожным любопытством выглядывали из-за угла избы и со смехом прятались, стоило посмотреть в их сторону. Постепенно то один, то другой стали осторожно приближаться. Потом пара пацанов с визгом помчалась мимо меня, причем один – поставив руки в боки. Босоногая беленькая девчушка с чумазой мордочкой подкралась сзади, крикнула: «Дядя!», засмеялась и убежала прочь, разбрасывая коленки в разные стороны.
Я достал фотоаппарат, и дети с любопытством бесстрашно выстроились в линейку. Все-таки интересно.
– Тебя как зовут? – спросил мальчик лет четырех в вельветовых коротких штанах, из-под которых виднелись голубые чулки.
– Юрий Михайлович, а тебя?
– Николай Егорович Гирейный, – сказал малыш, слизывая соплю. – Откуда ты?
– Из Ленинграда.
Все рассмеялись. Они не знали такого города и думали, что я шучу. Подбежали еще две девочки, поднимая пыль босыми ногами.
– Пойдем с нами, мы тебе покажем могилу зайца.
В перелеске рядом с укутанным пеленами старинным деревянным крестом, в который врезана латунная иконка, дети нашли неживого зайца и похоронили его, чтоб лиса не обидела. На холмике лежали еловые шишки.
Из почты вышла тетя Устина с почтальонской дерматиновой сумкой.
– Пошли к Митрофановне.
– О моей жизни можно написать вот такую библиотеку. – Бабушка (Митрофановна) подняла ладонь сантиметров на пятнадцать над столом бедной избы, на полу которой на тюфяке с простынкой лежал парализованный старик. – Вышла я замуж рано. Жили не тужили. Потом повесился. Тут этого много. Второй муж застрелился. Третий сошел с ума. Так что уж!
Маленькая, розовощекая, с грудью, заполнившей до пояса верхнюю часть платья, колышущейся, словно вода в огромной грелке, она все время двигалась и говорила. Поставила самовар. Пришла соседка Анна Степановна со своим сахаром и шаньгами.
– У нее тоже муж погиб на фронте, а сын утонул на сплаве.
Соседка кивнула.