Скрипач же со своей потертой скрипкой, снабженной усилителем, чтоб быть услышанным в гомоне забитого до предела подвала, был виртуозен. Его полное лицо с блуждающей улыбкой светилось радостью понимания звука и владения им. Он заставлял инструмент петь и плакать и в мелодиях, которые ему заказывали, находил разнообразие и дикую лихость, размытую, впрочем, тоской. Заказывали какую-то советскую ерунду: «Ландыши», «Мишку», «Манечку»…
– Попроси их сыграть что-нибудь одесское, – сказал поглянцевевший Маэстро, уверенно обнимая Дину.
Ассистент поднялся на помост.
– Как вас зовут? – спросил он скрипача в паузе.
– Миша Мочман, а это старик Певзнер.
Старик Певзнер повернулся от пианино всем корпусом.
– Идите, что я вам покажу. – Он открыл крышку инструмента и достал том Куприна с бумажными закладками. – Вот, читайте: «…приходил аккомпаниатор, покончивший какое-нибудь стороннее дневное занятие у портного или часовщика…» Это про меня. Я был учеником у закройщика Збаровского, а вечерами играл. И вот здесь: «Откуда-то добыли и последнего по времени Сашкиного аккомпаниатора». Это тоже про меня. На самом деле его звали Яшка.
Ассистент оглянулся на Мишу Мочмана. Тот сделал гримасу, обозначающую – что, мол, делать, было. И, прижав скрипку подбородком, развел руками.
Старик Певзнер спрятал книгу и закрыл крышку. Ассистент протянул рубль и попросил:
– «Прощай, моя Одесса, прощай, мой карантин».
– Такой грамотный заказ. А вы откуда? – спросил Миша.
– Вообще из Москвы. А теперь из Харькова, проездом.
– Таганрог, Керчь, Мариуполь? Слышали. Больше денег не надо, мы будем играть вам так. Имеете уважение.
Веселье разгоралось. Появились первые танцующие. Дина, не покидая объятий Маэстро, положила руку на колено Ассистенту. Перекрывая шум споров и звон кружек, в плотном табачном дыму Миша Мочман и старик Певзнер играли без перерыва.
«…Мама, мама, что я буду делать, когда настанут зимние холода?..»
«…Соль в мешочке, соль в горшочке, соль в корзинке, соль в ботинке. Словом, соль нам делает дела. Ах, зачем нас мама родила?»
«…Невеста же, инспектор финотдела, сегодня разоделась в пух и прах – фату мешковую надела и деревяшки на ногах».
– А в это время нэп гулял! – весело пропел Маэстро, перекрывая музыку и шум.
И вдруг к ним, почти бегом, но сохраняя степенность, приблизилась Рая без подноса.
– Скорее! Показывают!
По липкому уже полу они поспешили за ней в директорский кабинет, где вокруг маленького телевизора «Юность» сгрудились несколько официанток. На экране, вольно расположившись в кресле, невыносимо обаятельно вещал Маэстро. Рядом с неплохо подделанным интересом ему внимал Ассистент.
– Вот они! – закричала Рая. Все оглянулись, не веря своим глазам.
– Какой подарок ко дню рождения! – чуть не плакала от умиления Лиза. – Тише, тише!
«…Кузница журналистских кадров…»
Сияющие глаза Дины, устремленные на Маэстро, выдавали ее причастность к триумфу.
«Ежедневный тираж составляет…»
Все затаили дыхание.
«…Свыше десяти миллионов…»
Одесса колыхнулась. Из открытых окон ни в чем не повинных жителей несся высокий голос московского визитера. Пытавшиеся увернуться переключались на республиканский канал, но и там спасения не было.
«…Награждена орденом Ленина номер один».
В Харькове была та же картина. И в Киеве…
В тот год Украина была отмечена небывалой подпиской на газету.
Костюм же из штучного материала, за отсутствием событий, ему в моей жизни соответствовавших, был по частям пущен на каждый день, а вскоре, потеряв актуальность, уступил джинсам и свитерам.
Ресторан «Абхазия» был в подвале под гастрономом и в моей памяти остался благодаря мечте Юзика Лисоправского, который жил со своей мамой Люцией, сестрой Вандой, напоминавшей базедову рыбку телескоп, с таким же не приспособленным для жизни на суше круглым телом, покрытым (теперь мне кажется) даже неким подобием чешуи, и отцом Вацлавом, который за день мог выпить четыре сифона воды. Вацлав, кстати, легко покупал на Бессарабском рынке помидоры по тридцать вместо сорока копеек за килограмм, используя польский акцент. На вопрос торговки: «Вам куда сыпать, мужчина?» – он клал на покрытый испариной мраморный прилавок кожаный футляр от скрипки, открыв его, складывал на темно-синий с рыжими пролежнями бархат малиновые помидоры, сахарные на разломе. Бывало, пользуясь суетой, он незаметно подкладывал еще одно-два тугих и глянцевых «бычьих сердца» против веса, и даже если опомнившаяся тетка, перегнувшись и накрыв, как наседка, огромной и мягкой своей грудью помидоры, извлекала из футляра поход, Вацлав все равно, вежливо приподняв тремя сложенными в щепотку пальцами вялую велюровую шляпу, говорил с унаследованным от своего отца Бронислава польским акцентом: «На счастье, про́шу пани».