Они могли бы составить трио, потому что был еще один музыкант – иногда в маленький заасфальтированный двор между четырехэтажным фасадным, выходящим на Пушкинскую домом и огромным шестиэтажным из невероятной крепости желтого киевского кирпича флигелем, где жили в основном актеры Театра русской драмы, приходил еще один послевоенный аккордеонист. Имени его я не знаю. Одноногий. Он садился на жесткий футляр из-под немецкого инструмента, клал перед собой на сложенные костыли кепку подкладкой вверх и начинал: «Бомба-весом-в-пятьсот-килограмм-разбомбила-дот-и-меня-тяжело-контузило-голуби-что-ж-вы-не-летите-что-ж-вы-не-подниметесь-у-высь-голуби-что-ж-вы-улетели-что-вы-приподнялися-у-высь-голуби…»
Всё!
Ему бросали какую-то мелочь. Мы собирали и клали в кепку. Иногда в знак благодарности он пел морскую казачью песню, предваряя ее речитативом. Этот номер стал коронным в моем репертуаре и не сходит со сцены вот уже семьдесят лет.
И без паузы:
Давайте закончим с Лесиненко. Как он попал в «Абхазию»? Тут не без женщины. Продавщица хлебного магазина, которая иногда ныряла к Степе в подворотню двадцать третьего дома, сказала: «А чего б тебе не пойти в ресторан “Абхазия” и не поиграть на аккордеоне? Ты у них зарплату не проси. Сам будешь делиться из того, что люди заплатят за заказ. И деньги будут, и – в искусстве». Продавщицу эту, необыкновенно костлявую блондинку с лихорадочным румянцем на скулах (щек, кажется, у нее не было вовсе), знали многие. Во-первых, она торговала в давно уже сломанной популярной булочной на углу Крещатика и бульвара (куда как раз шла Харута, встретившая на перекрестке Маленкова); во‐вторых, Анаконда (так ее прозвали после выхода на экраны шведской документальной ленты про Амазонку) постоянно снималась в фильмах местной киностудии имени Довженко на зарубежную тему. Как только надо показать фальшивый блеск жизни миллионеров или иностранных резидентов, так обязательно сидит в заграничном салоне или ресторане тощая продавщица хлебного магазина, потягивая коктейль, который тогда уже был признаком духовного опустошения, и своим видом молча обличает бессмысленную западную жизнь. Для этой роли ее было вполне достаточно, а вот что нашел в ней одноглазый аккордеонист, мы понять по малолетству не могли.
Узнав о мечте Юзика, связанной с этим, по-видимому, невероятного достоинства местом, я решился очень настороженно переступить порог «Абхазии». (Мне и теперь некомфортно заходить в рестораны и всякий раз ощущать себя неуместным в их пространстве, словно для этой жизни есть другие, какие-то специальные люди, которые позволяют себя обслуживать, не чувствуя ответных обязательств перед официантами.) К тому же мне было далеко до совершеннолетия, когда я решился туда зайти, но в этом месте никто паспортов не спрашивал.
Лесиненко сидел на маленьком круглом возвышении с аккордеоном на коленях, покрытых бордовой попонкой. На стойке в сторону Степана Николаевича торчал микрофон. В подвале было очень накурено.
«Иди домой, маме расскажу, – сказал он весело. Потом посмотрел одним глазом, как-то по-куриному повернув голову, и махнул рукой возле себя: – Садись!»
Он играл и пел: «Ты весь день сегодня ходишь дутый, даже слов не хочешь понимать, Мишка! В эти трудные минуты как тебе мне хочется сказать: о-хо-хо-хо! Мишка-Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня? Самая нелепая ошибка, Мишка! То, что ты уходишь от меня…»
Потом к нему подходили, шептали на ухо, незаметно клали деньги в руку, и он бодро объявлял: «По просьбе наших гостей из города Ворошиловграда исполняется песня “Джонни” из трофейного кинофильма».