Языка он не знал, а акцент был фамильной ценностью Лисоправских, которую Вацлав, хоть и был человек добрый, унес потом с собой в могилу, вырытую бывшим хавбеком «Динамо» Костей Алпатовым и сыном театрального критика Романского Аликом на южной окраине Байковского кладбища. Скрипка тоже была фамильной. Когда во время Гражданской войны в Кременчуге Бронислава застрелили по ошибке из парабеллума на рабочем месте – в ресторане, за то, что сфальшивил сосед (кто тогда разбирался в музыке), Вацлав взял в руки отцовский инструмент и уже не выпускал его. Правда, до ресторанного оркестра он не поднялся, но в кинотеатре «Комсомолец Украины» на Прорезной играл в фойе перед сеансом, аккомпанируя грудастым певицам в неизменно длинных платьях. Юзик, пока папа ходил с футляром по Бессарабке, должен был играть гаммы. Но он был мечтатель, этот Юзик. Он мечтал о сумасшедшей своей скрипичной карьере, не ударяя пальцем о палец. Только пил воду, как старый Вацлав, и лежал на подоконнике, глядя во двор. Денег в семье было немного, и потому, когда однажды, притопленный в аромате лип и подобревший от теплоты июньского вечера, я предложил Юзику истратить миллион рублей – он обрадовался. Было условие: деньги надо истратить на себя и в течение месяца. В эту игру мы играли часто, но воображение, ограниченное шорами недавней карточной системы, не позволяло вырваться даже на простор, доступный знакомым ворам-карманникам, обитавшим в нашем проходном на три улицы дворе: Толику Красной Шапочке, Гюго или однорукому Виле Пайчадзе, – которые моментально «покупали» себе за сорок тысяч ЗИМ, дом в крымском частном секторе на берегу моря, приемник «Сименс» (на лампах одиннадцатой серии), мотоцикл «харлей», БМВ или «цундап» и «уезжали» с «кадрами» в Сочи… Но и они, едва добирались до трети суммы, иссякали и, матерясь, уходили «щипать» на Бессарабку и по трамваям.
Эти воры были, словно одомашненные дикие животные, терпимы к нам – детям «хозяев» этого удобного для них проходного двора по Пушкинской, девятнадцать – двадцать один – двадцать три, выходившего в три подворотни на Крещатике и одну на Бульваре.
Наш замечательный двор, который называли садом из-за растущих там каштанов и гигантского тополя, был для них как модный в то время профилакторий выходного дня. Играли на деньги, естественно, в волейбол через натянутую веревку, чаще два на два. Побеждали почти всегда Веня Синявский и однорукий Виля Пайчадзе. Имена-то были настоящие, а фамилии – наверняка клички. Я их запомнил не только потому, что дальняя «гаубичная» память сохраняется лучше короткой.
А Юзик, он долго думал, потом решительно, но осторожно (хватит ли?) сказал: «Первое, что я сделаю, – я пойду в ресторан “Абхазия” и съем яичницу из десяти яиц. А потом…» Потом на оставшиеся от миллиона после яичницы деньги он хотел ехать к родственникам в Кременчуг в плацкартном (а не общем) вагоне, но нас это не должно интересовать. Нам важно, что Юзик в звездную минуту вспомнил об «Абхазии». Такое это было место. И работал там одноглазый аккордеонист, живший в доме двадцать три, Степан Николаевич Лесиненко. До войны он был партерным акробатом и музыкальным эксцентриком в цирке. Выйдя из госпиталя в начале сорок пятого с одним, вместо двух, глазом и в несколько продырявленной осколками тельняшке морского пехотинца, он, как рассказывал, пошел в четверг в Караваевские бани, надел после парилки чистое белье и поехал в Одессу организовывать ансамбль греческих цыган, но там и без него было много специалистов в этой области искусства. Вернувшись в Киев, он достал из шкафа рубиновый «Вельтмайстер» с перламутровыми клавишами, который вывез из Германии в качестве трофея, и отправился на электричке в пригородную Бучу – район пионерских лагерей, где целыми днями играл детям про то, как напрасно старушка ждет сына домой. К концу лагерного сезона ему это надоело, и Степан Николаевич стал после обеда засыпать, положив голову на аккордеон. В пионерлагере РАБИС (детей работников искусств) злые дети подкрадывались к нему тихонько, нагибались над ухом, а затем кричали голосом массовика: «И-и…» Еще не просыпаясь, Лесиненко вздрагивал, растягивал меха и начинал играть «Раскинулось море широко…» или песню «Эх, путь-дорожка фронтовая, не страшна нам бомбежка любая, а помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела», которую я часто слышал, когда Лесиненко приходил выпить к жившему под нами на первом этаже театральному шоферу дяде Васе Цыганкову. Дядя Вася, хоть и играл на своей трехрядке похуже Лесиненко, но репертуар обновлял чаще, обогащая его мелодиями из трофейных и советских фильмов.