И вот, на одной двери, массивной, обшарпанной и явно очень старой, я с изумлением заметил тусклую надпись: «Профессор А. Новоградов, психоаналитик, два звонка». И остановился. А затем поднес руку к электрической кнопке и медленно нажал дважды.
Дверь в подъезд открылась, и я вошел, мгновенно ослепнув от прохладной темноты. Но уже через несколько секунд меня стали обступать тусклые витражи и чувственные кариатиды, и я направился вверх по почти крошащейся от старости лестнице в надежде найти квартиру профессора Новоградова. Тяжелая лепнина и витиеватый чугун словно бы сползли вниз, как морская пена, обнажившая простоту и прохладу интерьеров верхних этажей, но вожделенная квартира так и не появлялась. Здесь был кабинет адвоката Александра Шульца, потом – Общество исторической достоверности (что бы это ни значило), еще выше – филиал офиса канцелярской фирмы «Карандаш и сыновья»… Наконец, дойдя до третьего этажа, я оказался перед темной дверью без таблички. Этаж был почти пуст, ни арабесок, ни лепнины. Но на стенах здесь висели большие, еще довоенные пожелтевшие плакаты в рамках, такого же типа плакаты, но современные, украшали стены фойе кинотеатра и рекламировали новые фильмы, которые выйдут в прокат в следующем месяце.
Я остановился. Звонок у двери отсутствовал, и я постучал. Затем – еще. Ни шороха, ни шага. За дверью явно никого не было. Я собрался было спуститься, но решил напоследок рассмотреть плакаты. Должно быть, их сюда повесили еще до моего рождения.
Это действительно была реклама, но не фильмов. На том плакате, что висел слева, мужчина в одежде ковбоя и широкополой шляпе держал в объятиях женщину в длинном королевском платье. Подол платья распахнулся и обнажил ножку в гладком шелковом чулке. На том, что был справа, рыцарь в массивных доспехах смотрел исподлобья на своего врага, тоже рыцаря, но уже почти поверженного. Меч вот-вот проткнет кольчугу, но за секунду до этого и сам победитель будет повержен, ведь сзади к нему подкрадывается коварный и уродливый карлик.
Надпись на первом плакате гласила: «Шелковые чулки „Рогнеда“. Не для праведников!»
А на втором – «Психоанализ – это сила! Не будь себе врагом!»
Я был поражен. Я снова и снова всматривался в плакаты и читал надписи на них. И не мог поверить собственным глазам. Наконец я решился еще раз постучаться в дверь без таблички.
Ответа не последовало.
Но внезапно страшная мысль посетила меня. Если я и правда продал тогда душу дьяволу за свою свободу, то все события моей жизни могли повторяться не однажды. И каждый раз я оказывался здесь, на этом этаже незнакомого дома. И каждый раз видел эти плакаты. И каждый раз память оставляла их у себя, чтобы потом еще и еще раз возродить в вихре дьявольского повторения амбар, мать, Буяна и его истории о Праведнике, Громиле, Рогнеде и коварных калебах под предводительством жестокого Кремеля. И где теперь была правда, и кто теперь были все эти люди, и кем придуманы были все эти сюжеты?.. И кем был, собственно, я сам, студент филологического факультета Адольф Новоградов? Или я был кем-то другим, имени которого я не помнил и события жизни которого были мне не доступны?..
* Могендовид расплавился и потек, казалось, он был сделан из свежей карамели, которая не выдерживала этой невероятной, душной жары. Словно бы солнце стало ближе, залило всю землю без остатка, не оставляя надежды на тень. Словно бы высушило все вокруг, и теперь – еще час – и начнут плавиться камни, и от людей не останется ни шипящей капельки, ни крошечного пепельного лоскутка.
Мара посмотрела вверх. Она не верила, что может быть так жарко. В Москве никогда не бывает такой жары. Особенно здесь, на еврейском кладбище, расположенном в лесу, с тенистыми могилами, с березками, кленами и пышными кустами шиповника. Раньше ей казалось, что здесь всегда пасмурно и влажно. Но сегодня было что-то невозможное.
Она глядела в высокое, раскаленное почти добела, небо. А затем, спохватившись, опустила взгляд. Красивые смугловатые мочки, небольшие аккуратные пучки седых волос, торчавшие из ушей, – она знала тело деда очень хорошо, она помнила его в мельчайших подробностях. Но сегодня что-то здесь было не так. Это как бы был и не дед вовсе, а что-то другое. Если бы сейчас его сфотографировать, а потом без объяснения ситуации показать снимок Маре – допустим, она бы уехала и ничего не знала, – поняла бы она, что перед ней дед? Совершенно точно – нет. Она бы его не узнала.
