Дверь с клацаньем распахнулась, и Мара выпрыгнула из автобуса на раскаленный асфальт. Ноги ослабли, почти подвернулись, поэтому она, как в замедленном движении кинопленки, вяло присела, раз-два-три-раз, привстала, выправилась, и уже вполне уверенно зашагала к магазину. Демон тошноты стушевался: она обманула его, он не видит никакой аллеи, только бетон и стриженые кустики бульвара, напоминающие перевернутые щетки для чистки обуви. Ладно, не в этот раз.
Слегка опоздать на поминки – вот спасение. Мара пришла с парой лимонов, как дорогой гость. Ей не пришлось раскладывать приборы и салфетки, все это сделала ее тетка, сестра отца. Протирать льняным полотенцем бокалы. Раздвигать салатники, чтобы поместить веселую старую обезьянку, держащую в лапках пару бочонков – с солью и перцем. Соусницу со сметаной. И бутыль дефицитного болгарского кетчупа. Они уже там все говорят. Она просто принесла лимоны и ни за что не отвечает.
Мамочка, я тебя люблю. Обнимаются. Теперь – самое страшное (неужто осталось что-то, что может испугать больше, чем мертвый дедушка в украшенном рюшами гробу?)… Можно я уйду? Мне нужно… Нет, не сейчас, попозже. Да, хорошо. Завтра вернусь. Мне хочется побыть с друзьями. Да. Спасибо.
Не так уж и страшно.
А пока – блины. Блины и словно бы почти совсем стертая с поверхности реальности рыба. Лосось и сливочное масло, блины остыли, но все равно, это то, что нужно, и стопка водки – щиплющей пищевод. А тебе не рано ли? Нет, не рано, оставьте ребенка в покое, у нее умер дедушка, одну стопку можно.
А лосось, кстати, Гриша привез. Он был на Дальнем Востоке, привез и краба, но тот не дожил. Как и дед, который этого краба съел. Хоть порадовался перед смертью, в последний раз, он говорил, краба ел двадцать лет назад, тогда они ездили к Спекторам, у него был отпуск, как раз месяц провели, в океане поплавали, хотя погода была не очень. А как там сейчас, Гриш? Тоже не очень. Ну, понятно, чего еще ожидать от Владивостока. Нет, ну, тут ты не права, там бывает и вполне себе… Марочка, будь добра, водички долей в графинчик.
Виновата. Я виновата, что уйду. Оставлю наших и всех этих людей, а вместе с ними и деда. Дед умер, а я пойду в гости. Мама думает, у меня там друзья, которые бросятся утешать, но на самом деле я там никого не знаю, только Киру. Кира и устраивает все это. А действительно ли я так виновата? Или мне нравится думать о своей вине?.. Кира просила, чтобы я взяла какую-нибудь кассету, ей надоело все то, что она брала у отца. Возьму «Ихтиологию» Гребенщикова.
«Какая рыба! Сами солили?» – спрашивает у мамы пожилой мужчина, назвавший себя учеником деда.
«Конечно сама», – кивает мама. А по-моему, получилось слишком солено. Но, конечно, когда кусочек заворачивают в прохладный пухлый блин (у тетки всегда блины получаются пухлыми, как и она сама, как будто она выпекает блины из себя самой, как будто каждый блин – ее чадо, она даже похлопывает их так лопаточкой, когда снимает со сковородки, – любовно, точно младенца по румяной попке, чтобы тот огласил этот мир своим скрипучим криком, однако теткины блины, слава богу, молчат и так, молча, падают своими грузными телами на блюдо, я бы даже сказала, шмякаются, и каждый блин тяжел, и мягок, и сдержанно сладковат)… когда кусочек заворачивают в пухлый блин, пересол не ощущается, кажется, все в порядке. Рыба как рыба. Ну, то есть рыба очень вкусная, очень-очень. Деду бы точно понравилось.
Еще по маленькой? Нет, я уже все, спасибо.
Мириам, ну сколько можно говорить, вода! Во-да! Да, бегу.
