Я листал журналы, подолгу задерживаясь на тех разворотах, где, как мне казалось, были видны следы чьего-то неаккуратного чтения: либо заломан уголок, как это любил делать Алеша (впрочем, я прекрасно понимал, что точно так же подобную привычку мог иметь и другой, незнакомый мне человек), либо немного поцарапана глянцевитая обложка, либо вырвано и безвозвратно утеряно несколько страниц…
Спустя несколько дней я сильно затосковал. Ничто не свидетельствовало о давнем Алешином присутствии, во всяком случае, ничто не доказывало его явно и безусловно.
Я все реже появлялся на чердаке, гулять мне тоже уже не хотелось, да и моя пустая комнатенка совсем не радовала глаз. Я вдруг заскучал по нашей квартире, по деду и даже по молчаливой хромой Люсе, по ее дешевой маслянистой подсолнечной халве и по липким жестким карамелькам. Меня снова стала раздражать Наташина суетливая визгливость, и однажды я не выдержал и попросился домой.
Я знал, что вина лежит целиком на мне. Но чем больше я наблюдал за Люсей – ведь мы теперь остались вдвоем с нею в нашей огромной квартире, – тем глубже я убеждался в том, что она-то как раз об этом и не подозревает. Она вела себя как ни в чем не бывало, и я тогда восхищался ее внутренней силой. Даже напротив, она словно стала открытее, искреннее. По утрам, за завтраком, она взяла за привычку рассказывать мне свои сны, причем как будто и вовсе не придавая им никакого значения и не пытаясь найти в них, например, тайные отражения будущего. Она говорила обо всех событиях, произошедших с нею во сне так, словно это были привычные мелочи ее реальной повседневной жизни. Хотя зачастую – как это обыкновенно бывает во снах – с нею там случались вещи загадочные, и я совершенно не мог определить, что же повлияло на ее фантазию в серой будничности, чтобы ей приснилось такое.
К примеру, однажды она увидела во сне, что мы с ней пошли на ярмарку и примеривали там какие-то плюшевые шлафроки, причем ткань местами была сильно вытерта и выглядела донельзя плешиво. В другой раз ей приснилось, что я принес домой огромную корзину, набитую птенцами канарейки, и издалека ей даже почудилось, что это не живые птицы, а крупная мимоза – до того пушок их был желт и душист.
Когда я вспоминаю ее странные видения, то удивляюсь, что она ни разу не встречала во сне ни Алешу, ни деда. Она словно бы сразу согласилась с их уходом и, покорившись своей угрюмой судьбе, осталась в чужой просторной квартире наедине с нелюдимым толстым мальчишкой.
Надо заметить, что я теперь слушал ее с особым вниманием, по правде говоря, мне внезапно стало одиноко и захотелось общения. Может быть, потому, что это моя виноватость не давала мне покоя, я нуждался в уверенности, что еще кому-то со мной интересно и что кто-то еще находит забавным поболтать со мной. Люся же в ответ на мое внимание наконец меня заметила. Раньше наши беседы выглядели несколько механически: она говорила лишь потому, что не говорить не могла, и ей было безразлично, кто находится рядом, слушает ее и отвечает ей. Теперь же она стала обращаться именно ко мне и даже часто звала меня по имени, Алешей, что мне было особенно непривычно.
Комнаты тогда казались мне похожими на какие-то полутемные необитаемые пещеры: в течение всего дня мы с Люсей стремились заниматься своими делами исключительно в гостиной и лишь к ночи отправлялись спать каждый к себе. Она – в бабушкину спальню, я – на кожаный диван в кабинет деда.
Люся тоже недолюбливала светлый коридор, она всегда старалась идти по нему быстрее и немного испуганно поглядывала на три предательских окна. Даже когда на улице стояла солнечная погода, эти окна светились болезненно-пасмурным светом, так, словно идет дождь.
К зиме я дописал дедов портрет, и теперь он висел в гостиной, над буфетом – я поместил туда его сам. Странно, но Люся не сказала мне ничего об этой картине – ни когда я закончил работу, ни когда я водрузил холст в раме на стену, – будто бы ничего в интерьере не изменилось. Иногда она бросала взгляд на то место, где отныне находилась моя работа, но лицо ее в такие мгновения блекло, теряя всякое выражение, словно на него надели маску сонного слабоумия: казалось, она не узнает человека, изображенного на холсте. И не просто не узнает, а вообще видит его в первый раз. Или даже совсем не видит ничего.
И тогда я чувствовал себя несчастным. Я скучал по деду, и мне хотелось говорить о нем. Я слишком мало знал его, и, если бы не эта необъяснимая Люсина реакция на портрет, я непременно бы стал расспрашивать ее обо всем.
Весной мне сделалось хуже. Я жил в доме, где никак не могла закончиться ночь, я выходил на улицу и не видел света. Я учился в десятом классе и должен был поступать летом в университет, но я не был в состоянии выбрать себе специальность. Мне не хотелось ничего.
Я возвращался домой и вяло водил огрызком сангины по альбомным листам, не испытывая более удовольствия от рисования, но лишь ощущая безмерную жалось к себе из-за тугой, как вакуум, пустоты, гнездившейся во мне и потихоньку съедавшей краски окружающего мира.
