Засыпая, я видел сны, просыпаясь, я погружался в ночь и бред, и разговоры, в которых я принимал участие, не подчинялись никакой логике, кроме логики сновидений. Вскоре меня стала тяготить эта неестественная призрачность моего существования. В какой-то момент я даже решил, что тоже умер, как дедушка и Алеша, и что Люся умерла тоже, и мы с ней лишь дожидаемся, когда можно будет вновь объединиться и гнить вчетвером в сумрачных просторах нашего саркофага.
Однажды, уже в мае, случилось нечто, пробудившее меня от спячки. Люся, видимо устав от нежилого холода нашей квартиры, купила щенка и принесла его домой. Это была обычная дворняга, очень маленькая, настолько, что с нею даже еще нельзя было гулять, но очень резвая и кусачая. Ее появление сильно меня взволновало, но все же не настолько, чтобы я вышел из своего привычного оцепенения. Весь вечер щенок крутился в гостиной и грыз наши с Люсей ноги. Когда он хватал зубами Люсин протез, она театрально вскрикивала, будто чувствует боль от укуса, а затем смеялась, наблюдая стыдливый испуг, овладевавший нашим песиком. Порою прямо среди игры он неловко приседал, и по паркету медленно расплывалась темная лужица. Люся ожила, она все время улыбалась и побуждала меня восхищаться каждой проделкой щенка. Я быстро устал и рано лег спать.
Утром меня разбудило тонкое скуление, я даже сперва и не вспомнил, что у нас есть собака, и не мог понять, откуда исходит столь тихий и тоскливый звук. Пока я слушал его, он набирал силу, и вскоре превратился в громкое резкое повизгивание. Я решил, что щенок пищит в гостиной, но, когда я туда вошел, скуление словно бы переместилось: теперь оно, наоборот, звучало в кабинете, где я только что был. И тогда я догадался, что собачка, влекомая собственным неуемным любопытством, застряла между массивным комодом и дверью в кабинет, которую он загораживал. Я позвал Люсю, мы сдвинули комод и достали щенка. И в тот миг, когда она успокаивала его, сидела в кресле, и чесала черный бархатный треугольник его ушка, я, повинуясь какой-то непонятной силе, внезапно высокой волной поднявшейся во мне, распахнул дверь, которую закрыл мой дед незадолго до своей смерти и которую никто не открывал уже несколько лет, и увидел кабинет: кожаный диван, и рабочее кресло, и дубовый письменный стол, покрытый зеленым сукном, – какими-то совсем другими глазами, возможно, из-за непривычного ракурса или потому, что было теплое майское воскресное утро, и за моей спиной застыла в кресле Люся в обнимку с новым жильцом нашей квартиры, и оба они менее всего походили на бледные тени из снов. Тогда-то я и принял решение, которое мне удалось осуществить через месяц.
Все двери анфилады снова были открыты, и летние ароматы вперемешку с тополиным пухом, вспенивающимся на желтых досках паркета, струились по квартире от самого распахнутого настежь окна в Люсиной комнате и до глухой стены в детской. За этими белыми комочками бегал щенок, клацая зубами и поминутно налепляя на розовый влажный язык пух, явно оказывавшийся на вкус отвратительным, отчего песику приходилось останавливаться и, тряся головой, отчаянно плеваться.
Одежды у меня было не много, она уместилась в маленький чемоданчик, кроме того, я приготовил взять с собой деньги, оставленные мне дедом, и плотный тяжелый рулон своих рисунков. Я уже выбрал себе специальность, и теперь мне надо было лишь переждать ночь в поезде – я надеялся, что это будет не так мучительно для меня, как год тому назад, поскольку я отлично знал, куда я еду и зачем.
Я собирался выйти из дома, когда Люся будет на работе. Оставшись в квартире с заигравшимся щенком, я взял давно уже приготовленные вещи и направился в прихожую. Замешкавшись возле зеркала, я еще раз взглянул на свою круглую бледную физиономию, одновременно роясь по карманам в поисках ключей. Не найдя их, я вернулся в гостиную, но ни на рояле, где мы обычно оставляли газеты или деньги, а иногда и ключи (рояль служил нам своего рода внутренним почтовым ящиком), ни на комоде их не было. Я запрокинул голову и посмотрел на потрет деда: за целый год я привык к этому
Прохладное лето тысяча девятьсот семьдесят девятого года проклинали дачники и воспевали грибники. Это было тяжелое, набухшее от постоянных дождей лето, которое в редкие вечера истончалось до слабой лимонной полоски на западе, до высокого звона комариной пелены.
В конце мая Элизу, девочку девяти лет, и ее брата Ивана, которому не было ещё и двух, отправили на дачу к бабушке и дедушке, родителям их отца.
