Иван был крошечный, но такой игривый, что его матери, Маше, приходилось неотлучно быть при нём. Он уже вовсю бегал – на своих ровных тоненьких ножках и тащил всё, что только мог, в рот. Его карие глаза всегда смеялись, а чётко очерченные губы то и дело вытягивались в трубочку, из которой вылетало залихватское и требовательное «дай!». Вся семья была на подхвате – и бабушка Варя, и дедушка Карл, и даже Элиза, резко повзрослевшая, как только дома появился младенец.
В пятницу вечером на дачу приезжал папа Женя, уставший, пропахший заскорузлой толпой из электрички. Обычно он шёл через влажную дымку от станции к участкам, неся в брезентовом рюкзаке всякую городскую снедь. От дождя его спасал чёрный болоньевый плащ с капюшоном, смешно облегавшим его крупную голову. Бабушка Варя жадно ждала сына, но все разговоры откладывала на потом, она была уверена: сначала мужчину надо накормить, затем дать отдохнуть и лишь наутро о чём-то спрашивать. Поэтому она стояла с половником в одной руке и мягкой буханкой деревенского хлеба – в другой и, как только Женина фигура появлялась возле калитки, накрывала на стол. Поужинав, Женя уходил в дом, чтобы уложить детей спать.
«Мы соскучились», – мягко говорила ему жена, Маша, и тогда он наконец с сожалением замечал, что лицо её осунулось, а под глазами черно. Он знал, что, как только дети уснут, Маша перестанет быть мягкой и, вопреки правилам семьи, примется жаловаться на его родителей, истолковывая их совершенно невинные слова и поступки на свой лад – как строгий и уязвленный судья, требующий если не возмездия, то хотя бы беспрекословного согласия и сочувствия. Женя боялся этих разговоров, которые, к его глубокому сожалению, проходили в той же комнате, где спали дети – впрочем, как ему тогда казалось, безмятежно.
Ему страшно было представить, что случилось бы со смиренной, но такой ранимой Элизой, услышь она хотя бы мельком жалобы матери на бабушку и дедушку. Одно лишь могло освободить Женю от этих жарких шипящих бесед – позднее бодрствование детей, а потому он всё обнимал и целовал сына (и тот только радовался возможности подольше не ложиться) да легко соглашался прочитать ещё одну историю из болгарского сборника «Морских сказок», который так любила Элиза.
А что, собственно, я могу сделать, думал Женя на следующее утро, в субботу, как я могу убедить Машу полюбить свекровь и начать уважать свёкра? Да и разве я в силах изменить родителей, велеть им не вмешиваться в жизнь Маши и детей, не говорить и не предпринимать ничего, о чём Маша сама не попросила? Я ничего не могу, ничего, я могу лишь ездить на работу, а с работы приезжать сюда и мириться с этой мучительной дачной жизнью, пока не закончится лето.
Но Маша, не чувствуя достаточную поддержку мужа, расходилась всё сильнее, всё невыносимее делались её жалобы и всё ужаснее Женины родители выглядели с её слов даже в самых простых бытовых ситуациях. В конце концов было принято решение увезти Машу с детьми домой, в Москву, не дожидаясь августа. Придумали оправдание для бабушки Вари и дедушки Карла (они конечно же понимали, в чём дело, вернее, в ком дело, но желали услышать простую и пристойную версию того, почему пора закрывать дачный сезон). Дескать, от погоды уже ничего ждать не приходится, а малышу Ивану будет лучше в квартире, с горячей водой и – если надо – с электрокамином, прекрасно согревавшим детскую всего за какой– нибудь час.
Переезд был похож на побег. Детские вещи кое– как распихали по сумкам, Элизе велели нести корзинку с только что собранной облепихой, рыжей, колючей, едкой, а заодно и совершенно лишний и всех раздражавший букет фиолетовых флоксов с жидкими перьями спаржи: его бабушка Варя собрала в последний момент, когда все уже спешили на электричку.
«Они завянут! Да и некому его нести!» – слабо сопротивлялась Маша, чувствуя необычный прилив радости от своей маленькой победы – над этим вечным дождём, над вездесущей свекровью, над дачными неудобствами.
«Возьмите, возьмите, – с явным облегчением вторила ей бабушка Варя, которой тоже надоело жить в постоянном напряжении из-за сложного характера невестки. – Вот же, Элизка возьмёт, пусть она несёт! В Москве-то, в Москве ни у кого таких цветов нет!»
Войдя в поезд, семья словно бы погрузилась в горизонтальный лифт из мутного, запотевшего сна, а затем, прибыв на московский вокзал, оказалась в совершенно другом мире. Город встречал пассажиров электрички тишиной и прохладным золотистым светом, замерзшие и заплаканные улицы сохли и расправлялись, насекомых почти не было, а деревья стояли тихо – так, словно и не знали, что в нескольких десятках километров отсюда бушуют дожди, туманы, ветер да комары.
И правда, август в Москве выдался пасмурным, но тихим. Женя каждое утро отправлялся на работу, а Маша, Иван и Элиза шли в парк, где и проводили время до обеда. Машин отпуск скоро должен был закончиться, и Ивану тогда предстояло отправиться в детский сад, а Элизе, которой как раз в конце лета исполнялось девять, – в третий класс.
