Но вот, в дождливый вечер тридцать первого августа, совершенно уже осенний по настроению, Женя отпер входную дверь, и не услышал голоса Лиды. На кухне горела лампа, раздавалось невнятное Машино бормотание, и вдруг – жуткий мужской крик, полнокровный, глубокий, басовитый. А за ним сразу – из детской – плач перепуганного Ивана. И Женя, сминая на ходу ботинки, раскидывая в стороны мокрый зонт и портфель, понёсся через тёмный коридор к свету.
Сначала ему почудилось, что это вообще не их кухня. Вернее, их, но что-то с ней не так. Похожее чувство испытываешь во сне, когда заходишь в привычное помещение, но необычное настроение сна, его освещение, да к тому же предательски расплывающиеся границы привидевшихся предметов не дают тебе абсолютной гарантии, что это именно то самое место, куда, как тебе сразу же показалось, ты вошёл. Женя сморгнул, и понял, что кухня – их и что на ней всё по-прежнему. Просто в сумерках на подоконнике стоит пышный букет из астр и спаржи (завтра его Элиза отнесёт в школу), а в центре, в ярком круге света под лампой, находится непривычный предмет – голая мужская спина. Жирная, округлая, вся в мелких веснушках. Возле этой спины – растерянная Маша с острым маленьким ножиком в руках. По лезвию ползёт и набухает густая красная капля, а по веснушчатой спине стремительно движется вниз другая. Женя остолбенел. И тут спина задвигалась, и к нему повернулось рыжее, бородатое лицо его институтского друга, а ныне – профессора французской литературы Эдуардмитрича Липгардта, Эдика, в тяжелых, с толстыми линзами, очках.
«Женька! Пришёл!» – утомлённо выдохнула Маша и слабой рукой сунула ему ножик.
«Что это? Как? Эдик!» – Женя принял нож и развёл руками. Они обнялись: один усталый, растерянный, в сыром пальто, другой – полуголый, раненый и отчего-то зверски весёлый.
«А мне тут Маня пытается вытащить клеща, – громко заявил Эдик, и добавил так, словно речь идёт о каком-то важном достижении: – А я терпеть это не могу и ору!»
В дверях кухни появилась Элиза, у неё на руках непривычно тихо сидел заплаканный Иван.
«Дядя Эдик? – произнесла она, и вытерла Ивану нос. – Что случилось?»
Он посмотрел на неё через свои толстые очки и шутливо начал: «Видишь ли, Элиза, я не сдержался. Вообще-то, я смирный. Ору только тогда, когда у меня клещ, в остальных случаях предпочитаю петь или рассказывать истории!» Последние слова он произнёс почти шёпотом и сделал страшные глаза, чем очень развеселил всё семейство, включая маленького мальчика.
Маша взяла клеща пинцетом и тут же сожгла его над газовой конфоркой. Затем помазала спину Эдика зелёнкой, а тот пока рассказывал, что ездил к друзьям на дачу и сам даже не заметил, как подцепил «эту тварь», а когда понял, что у него клещ, решил незамедлительно обратиться именно к Маше – кто бы ещё справился с ужасным «людоедом»? Только «добрая волшебница»! Элиза заворожёно слушала Эдика, а он уже одевался в пропахшую потом клетчатую рубашку, а затем в шерстяной пиджак – коричневый, в рубчик, и это был первый раз, когда Элиза почувствовала сильный и неприятный запах чужого человека, но дядя Эдик так забавно себя вёл, что она смеялась, тёрла нос, отворачивалась и не дышала, когда он обращался к ней.
Наконец все вместе сели ужинать, и Женя с сожалением отметил про себя, какой на самом деле Эдик голодный и как на самом деле Эдик не может сдержаться и жадно запихивает в рот простую жареную картошку да наскоро нарезанную селёдку (косточки, точно леска, точно прозрачные волоски, торчали из каждого кусочка, детям выдали молоку, Иван морщился, но ел, повторяя за сестрой). Им там, в университете, не платят, что ли?..
«Простите, я целый день ехал, ничего не ел, оголодал совсем», – проследив за взглядом Жени, Эдик нехотя стал оправдываться. Но Женя думал уже о другом.
«А помнишь, как у нас в столовке стояли миски с бесплатным капустным салатом и бесплатным хлебом? Можно было несколько дней питаться этой ерундой, если вдруг деньги кончились…»
«И с бесплатной горчицей, заметь, всё это было для людей, никакой тюремной баланды», – подхватил Эдик.
«Ешь, ешь, спать пора», – между тем увещевала Ивана Маша, автоматически вежливо улыбаясь гостю.
«Дядя Эдик, – обратилась к нему Элиза. – А больно, когда клещ кусает?»
«Не больно. – Он наклонился и посмотрел на неё через свои толстые линзы. Лицо его казалось смешным и мягким, и так странно было это сочетание – лица Эдика и сильного запаха пота, который он источал. – Честное слово, вообще не больно. Он выпускает такую жидкость, которая действует, как наркоз. И ты ничего не чувствуешь». Как все люди с плохим зрением, Эдик смотрел немножко искоса, отчего его слова приобретали особый важный смысл.
«Значит, и когда его вытаскивают, тоже не больно?» – спросила Элиза.
«А вот тут как повезет», – Эдик опасливо взглянул в сторону Маши и захохотал – густым басом, раскатисто, живо и невероятно искренне.
