Весенние сумерки вторгались в комнату, где шумело три десятка человек, и зажигался свет. Лица становились румянее, глаза блестели, речи спотыкались, сплетались, обрывались и возобновлялись, всё больше звучал смех, всё чаще – песни. Маша и бабушка Варя то и дело бегали на кухню, дедушка Карл торжественно и молчаливо располагался в кресле напротив Жени, а сам именинник восседал во главе стола, шумел, шутил, хохотал и методично подливал себе коньяк.
Первые гости, коллеги Жени, принимались собираться («Нам еще долго ехать…»), а последние гости только звонили в дверь. Ими, последними, обычно оказывались самые яркие: поэт Илюша Чарский, музыкант Федя Винников и недавно защитивший докторскую диссертацию близкий друг Жени Эдик Липгардт. Все трое некогда учились в одной группе с Женей, и казалось, всех троих, как и прочих одногруппников, ждала общая судьба – работа в НИИ, – но именно эти трое словно бы решили выбрать для себя что-то совершенно иное, поломать привычный советский сценарий, доказать своему поколению, что в СССР можно и впрямь стать хозяином собственной судьбы.
Чарский неожиданно стал печататься, вступил в Союз писателей и после института окончательно ушёл в литературу. Во время Жениных застолий он не пел, но громко и чётко, иногда доходя до крика, а иногда – до свистящего шёпота, декламировал стихи, свои, чужие, любые. Это был нескончаемый поток цитат и строф, редкое удовольствие для всех, кто, без сомнения, причислял себя к особому поколению шестидесятников. Впрочем, некоторым долгие выступления Чарского доставляли беспокойство: случайный слушатель мог устать настолько, что готов был произнести долгий грузинский тост, лишь бы избавиться от литературы.
Федя Винников, бросив учёбу после четвёртого курса, поступил в консерваторию, закончил её и сразу же удачно примкнул к одному известному джазовому оркестру. Винников оказался редким музыкантом, он играл на нескольких инструментах, и никто заранее не мог угадать, с каким футляром он явится в этом году: будет ли то гитара, саксофон или, может быть, аккордеон?.. Быстро и ловко достав очередной инструмент, как фокусник Амаяк Акопян доставал из чужого нагрудного кармана неожиданный яркий платок, Винников, насладившись впечатлением, которое ему снова удалось произвести на окружающих, принимался подыгрывать – и поэту, и певцу, и просто тому, кто вяло перебирал струны гитары, пока остальные веселились и ели. Впрочем, подыгрывал он весьма деликатно – настолько, что, если затихал и отвлекался на бокал вина или на проходивших мимо курильщиков, звавших его с собой на балкон, все выступавшие без его аккомпанемента звучали уже как– то скучно и тихо.
Наконец, Эдик Липгардт, тот самый профессор Эдуардмитрич, которому однажды вечером накануне нового учебного года Маша доставала из спины клеща, тот самый Эдик, который заявился к Жене и Маше на Новый год и привёл с собой свою бывшую жену Милушу… Эдик Липгардт закончил университет с красным дипломом, а потом вдруг поступил в аспирантуру на, как тогда говорили, «вражеский» гуманитарный факультет. Почему это произошло, никто не понял. Через пятнадцать лет он оказался профессором филологии, причём занимаясь сложным старофранцузским и исследуя знаменитый эпос «Песнь о Роланде». Теперь, когда Эдуардмитрич брал в руки гитару и спрашивал своим бархатистым басом, что ему спеть, все, разумеется, хором отвечали: «Песнь о Роланде»! Впрочем, Эдик действительно знал несколько старинных застольных (и не очень) песен, но пел их, когда рядом уже не было ни одного трезвого слушателя, да и сам он был в хлам.
Илюшу Чарского, Федю Винникова и Эдика Липгардта роднило общее прошлое. Но их объединяли и нынешние их различия. Часто эти трое приходили на день рождения Жени, не сговариваясь, одновременно, да и уходили вместе, чувствуя, что не наговорились, не напились, не наелись друг с другом, хотя и вечер был долгим, и еды, и напитков у Жени и Маши было вдоволь.
* В тот год Жене исполнялось тридцать семь. С начала марта семья стала готовиться к многолюдному и разнузданному торжеству. В большую картонную коробку на кухне собирали консервы: шпроты в масле, лосось в собственном соку, красную икру. В морозилке дремали и ждали внимания искусного повара форель и палтус. Внизу холодильника томился в старом пакете и толстой шкуре из вощеной бумаги, покрываясь обильной зелёной плесенью, ещё некогда совсем белый и скучный рокфор. В овощном ящике прыгали упругие апельсины, их потом нарежут кружочками и разложат по тарелкам, чтобы они источали ароматы тропиков и занимали гостей, которым некуда деть руки и зубы.
