С утра в назначенную субботу Женя обнимал девственную бутылку коньяка и слушал Бетховена. Вся семья была в напряжении, и напряжение это стало рассеиваться только ко второй части вечера, когда гости уже изрядно путались, где чья вилка или тарелка, кто-то принялся складывать косточки от маслин в чужой фужер, а одна дама игриво отпивала по глоточку из бокала каждого вышедшего покурить гостя. Именинник весело провозглашал тосты, за чьей-то спиной раздавался громкий женский смех, кто-то пролил вино кому-то на брюки, и теперь окружающие суетились и сыпали соль на свежее пятно. А Маша вздохнула спокойно: праздник удался.
Наконец стали подтягиваться «лучшие из лучших». Пришёл Эдик, с ним и Винников с очередным футляром, и Илюша Чарский. Хохот и разговоры за столом стали громче, затем Винников достал из футляра сюрприз – саксофон, заиграла гитара, и в комнату ворвались дети, которые ужинали отдельно, у Элизы и Ивана, но побросали трапезу (некоторые – в прямом смысле, на пол, на ковёр, на стулья), чтобы услышать, как поют взрослые.
Сначала прозвучал фрагмент студенческого капустника, в котором Илюша-Гамлет обвинял Алину– Гертруду (бывшую старосту, теперь пополневшую, посеревшую, даже одутловатую, но все такую же смешливую, к Жене она пришла с мужем Стасиком и сыном Мишей) в том, что она передала «королю» (то есть, в учебную часть) журнал посещаемости. Потом все – даже те, кто не учился с Женей, но каждый год приходил к нему на день рождения, – спели факультетский гимн. Дети рьяно подпевали взрослым, чувствуя себя причастными к чему-то огромному и важному, а потому стараясь сохранять серьёзное и воодушевленное выражение на разрумянившихся лицах. Как только пение стихло, Чарский принялся читать стихи, его интонации и пластика завораживали, он то будто бы взбирался по лестнице наверх, то словно камнем летел в пропасть и, не достигнув дна, взмывал в вышину, почти что давая петуха от напряжения, и всё же в итоге оставаясь на шаткой грани между высокой нотой и нотой визгливой, которая ненароком могла бы испортить впечатление и от выступления, и от текста.
Малыши ушли играть в уже прибранную Машей комнату, но Элиза осталась, она, наконец, доросла до прекрасных взрослых слов, и, словно загипнотизированная, погружалась в стихи, следуя за чтецом, не в силах стряхнуть с себя это поэтическое наваждение. Женя смотрел на дочь, не отрываясь, а та на несколько минут как бы превратилась в маленькую женщину: лицо её двигалось так же, как лицо Маши, брови то поднимались, то опускались, рот был приоткрыт, а глаза порой блестели так, будто в них скопились слёзы. Но нет, Элиза не плакала, она сопереживала.
В тот вечер стихов было, пожалуй, слишком много, и некоторые гости стали скучать. И тогда Федя Винников взял саксофон и стал тихо дуть в него, и вот, последние строфы наполнились музыкой, закашлялись и затихли, и над растерзанными салатами, над подтаявшим заливным и опустевшими блюдами из-под колбасы и буженины поплыли чистые и томные гимны недостижимым и почти несуществующим странам и городам.
Закончив выступление, Чарский сел и принялся крепко выпивать. Пил и Женя, и все, кто находился за столом. На балконе образовался свой кружок, там курили и спорили – то ли о космосе, то ли об эстраде, и поэт, смущённый своим длительным выступлением и этим слащавым саксофоном в конце, подался туда: он не мог выносить музыку, ему всё ещё хотелось слов. Эдик взял гитару и стал подыгрывать саксофону – сначала не попадая толком в ритм и тональность, но вскоре приноровился, и вышел чудесный дуэт. Наконец, мелодия смолкла, раздались аплодисменты, громче и дольше всех аплодировала Элиза. Некий Храмов, Женин коллега, поднял тост, и Эдик, вместо того чтобы выпить со всеми, отправился с Элизой к детям, прихватив с собой гитару.
* А там на полу красовалась груда разных деталей от разных конструкторов и игр. Ребятишки соединяли алюминиевые палочки в надежде собрать робота, делали из сосновых брусочков крошечные срубы, а из готовых деревянных домиков с зелёными крышами, – целые поселения. В центре комнаты восседал маленький Иван, который хотел тоже что-нибудь сотворить, но у него выходило лишь сдвигать и портить, впрочем, он не унывал, и украдкой облизывал особенно яркие предметы, казавшиеся ему, видимо, леденцами.
«Ну, что, детки, давайте петь песенки?» – предложил шумный дядя Эдик, и все обрадовано бросились к нему.
«Давайте! Давайте! А какие? Вы знаете Джо Дассена?» – кричали дети.
«Джо Дассена? – удивился дядя Эдик. – А вы знаете то, что было до Джо Дассена?»
«А что было до Джо Дассена?» – спросили дети.
«Жак Брель?» – неуверенно спросила Элиза.
Дядя Эдик внимательно посмотрел на неё и ответил: «А ещё раньше? Давным-давно. В эпоху мра-ачного Средневековья».
«Это когда людям было нечего есть?» – предположил семилетний Миша, сын Алины, бывшей старосты.
«Ну, что ты! – рассмеялся дядя Эдик. – Тогда еды было навалом! Но не все умели её достать, как и сейчас!»
