«Дядя Эдик, мы же с вами выступать можем!» – сказала она, быстро от него отстраняясь, почуяв запах несвежей одежды и алкоголя. Он не заметил этого, но лишь восхищенно глядя в её карие глаза, пробормотал: «Я сейчас просто знаешь что…»
Но после ничего не было, и что именно он хотел сделать или сказать, так и осталось тайной.
* Они и правда стали выступать – Элиза и Эдик, Эдик и Элиза, на каждом Женином дне рождения эти двое пели свою старинную французскую песенку.
«Какая девочка талантливая», – как-то сказал один из новых гостей, Дима Клязин. Он тоже учился вместе с Женей, но его, Диму, давным-давно все потеряли из виду, и вдруг Женя встретил его в «Океане», в очереди за жирненькой и пряной атлантической сельдью, которая призвана была стать одной из лучших закусок на праздничном столе. Диме рыба нужна была для тёщиного юбилея. Они разговорились, и старый товарищ был тут же приглашён на Женин день рождения. Придя в гости, он лишь постепенно узнавал тех, с кем когда-то учился, и тем более не успел запомнить, кто чей ребёнок.
Услышав Элизу и Эдика, Дима был очарован. «Чья же ты дочка? Эдика?» – спросил он Элизу после выступления. И та, сама не зная зачем, ответила: «Эдика». А потом страшно раскаялась в этой своей шутке, когда Клязин, повернувшись к Эдику, громко объявил: «Эдик, какая у тебя красивая и талантливая дочка!» И Эдик помотал головой и сконфуженно сказал: «Элиза Евгеньевна – дочь именинника». И с упрёком посмотрел на Элизу. Шутки не вышло, вышла сплошная неловкость.
Но то был лишь эпизод. А в остальное время Эдик и Элиза веселились и дурачились, и с ними веселились и дурачились окружающие. Через год, через два, через три – дети научились задерживать у себя дядю Эдика на час или даже полтора. Всё требовали рассказать им страшную сказку или спеть старинную песенку. Главным поклонником Эдика вскоре оказался Иван: стоило ему немножко подрасти, и он чрезвычайно полюбил страшилки. Увидев своего кумира в прихожей – в сыром пальто и запорошенной ушанке, – малыш бежал к нему через весь коридор с криками «Гроб на колёсиках! Гроб на колёсиках!» Маша неловко смеялась и успокаивала сына: «Подожди, дяде Эдику нужно ещё отдохнуть и перекусить, он устал с дороги…» Иван, насупившись, ждал. Он бродил по коридору, извиваясь, как гусеница, и бормотал себе что-то под нос. Иногда заглядывал в гостиную и с упрёком смотрел на довольного Эдика, с аппетитом поглощавшего очередное праздничное блюдо. Но стоило тому оторваться от еды, как Иван, довольный, крепко хватал его за руку и настойчиво тащил в комнату. Эдик притворно сопротивлялся, забавно хныча своим густым басом: «Ну, ещё посидеть, Вано, чуточку, ну, отпусти меня, ну, Вано-о-о!» Но Иван был непреклонен. И тогда Эдик останавливался и, прежде чем войти в комнату, спрашивал всё таким же жалостливым тоном: «А Элизка мне поможет?» Иван кивал, потому что знал: сестра почтёт за честь помогать дяде Эдику. И она помогала: то придумает имя для главного героя, то гитару подержит, то принесёт дяде Эдику крепкого чая, «чтобы он раньше времени не заснул».
В тот год Элизе исполнилось двенадцать, Ивану – пять. Как всегда, они проводили лето на даче с бабушкой Варей и дедушкой Карлом. Но вот опять август, как и несколько лет назад, выдался прохладным и дождливым. Женя и Маша купили колонку с душем, которую тут же установили на летнюю кухню. Теперь все мылись не в тазике, а в нормальном дровяном душе, что по местным меркам было невиданной роскошью. Растирались старыми махровыми полотенцами – блёклыми, с обтрёпанными краями, окаменевшими от долгих стирок, но мгновенно размягчавшимися, как только на них попадала влага, – а потом бегом в дом, туда, где печка, и уже никуда не выходили («с мокрой головой») до завтра.
И всё же погода была настолько промозглой, что Женя и Маша снова приняли решение перевезти детей в город пораньше: не дай бог простудятся перед новым учебным годом.
