Она даже беззвучно, одними губами, позвала куда– то в пугающий мрак своего воображения: «Франческо!..» И тут почувствовала, что рука дяди Эдика мягко и едва ощутимо стала спускаться с плеча ей на грудь. В одно мгновение исчезло всё: и искры среди ночных деревьев, и лицо Костика-Прелати, и мрачные углы замка, завешанные гобеленами, и прекрасный силуэт Жиля Де Ре. Элизу окружала розовая мгла комнаты, эта мгла сделалась густой, как кисель, и плотно облепила её тело, не позволяя ей двигаться. Ладони и стопы Элизы похолодели и покрылись потом. Она смотрела на косматый профиль дяди Эдика, глаз его не было видно, в очках отражался красный пластмассовый абажур ночника. Элиза молчала. А его рука точно нащупала под её ночной рубашкой мягкий сосок и стала кружить вокруг него, ловко задевая подушечкой указательного пальца наивную, податливую ареолу, которая морщилась от каждого его прикосновения, лишь побуждая прикасаться к ней ещё и ещё.
Элиза была парализована. Она лежала, и ничего не могла сделать. К горлу подкатывала тошнота, бельё, казалось, промокло от пота. Ей хотелось вскочить, заорать, оттолкнуть от себя Эдика, убежать, спрятаться в комнате родителей, побыть одной, поплакать. Но она ничего не могла поделать. И ей приходилось слушать историю Жиля Де Ре, которую ей когда-то – может быть, пять минут назад, а может быть, десять, сто лет назад – так хотелось знать.
В сознании Элизы рассказ Эдика теперь уже и сам походил на выцветший гобелен, хранившийся много веков в заброшенном замке. Вот кто-то взял этот гобелен в руки, и обнаружил дыры в некогда крепкой и яркой материи, и медленно, сначала едва заметно, а потом – как-то резко – ткань стала истлевать и превращаться в пыль, и изображение на ней, будто покрывшись трупными пятнами, показало свой пугающий испорченный образ и исчезло.
Она запомнила почти всё, но как-то кратко, без выпуклых подробностей, без ярких эпизодов, которыми дядя Эдик так мастерски украшал каждый свой рассказ. Теперь она знала, что Жиль Де Ре призвал какого-то демона, что просил этого демона о богатстве и абсолютном могуществе. Но главным желанием Жиля Де Ре было знание – он хотел стать всеведущим. Позднее ходили слухи, будто демон потребовал плату за свою работу, и плата та была ужасна. На барона донесли, его арестовали и долго пытали, а средневековые палачи славились своим мрачным мастерством. Покуда тело его терзали, дух его был сломлен. И тут, на радость инквизиции, появились свидетели. Ими оказались нищие невежды из Нанта, соседнего городка, они не любили работать, но предпочитали получать звонкую монету за то, что мололи языком, пояснил дядя Эдик. Впрочем, если бы они мололи языками в каких– нибудь университетах, как ваш покорный слуга, добавил дядя Эдик, это было бы понятно и почётно. Но эти были гораздо большими невеждами и жуликами, чем профессор Эдуардмитрич Липгардт, и не было для них ничего приятнее, чем оговорить невинного. Итак, наши многочисленные оборванцы, так называемые свидетели, заявляли, что Жиль Де Ре мучил и убивал детей, дабы накормить ненасытного демона. Хотя среди них и не было ни одного безутешного родителя, потерявшего по вине барона своё чадо, суд заслушал их показания и подшил к делу.
Но главными свидетелями были верный слуга барона и конечно же наш старый знакомый, магистр тёмных и ужасных наук Франческо Прелати, тот самый, кому Жиль Де Ре доверился в своём пьянящем стремлении к знанию. Элиза помнила, что при этом у неё в сознании всплыл звук звонка в дверь и звук швыряемой телефонной трубки. Прощай, Костик, подумала она, и ей показалось, что она тонет в каких-то вязких и ледяных чернилах, и лишь прикосновения дяди Эдика словно бы держали её на плаву и не давали ей задохнуться.
Именно синьор Прелати, между тем продолжил дядя Эдик, рассказал инквизиции о демоне Жиля Де Ре, и подтвердил то, что его друг ради этого демона убивал детей. Тела детей найдены не были, и, пока следствие искало улики, инквизиторы продолжали издеваться над бедным образованным Жилем. Здесь дядя Эдик сделал паузу и вдруг заметил, что барону ещё повезло, что его супруга была в отъезде, потому что, если бы она присутствовала на суде, наверняка лжесвидетельствовала бы против Де Ре, и ему бы пришлось в застенках куда хуже, да тут и мёртвые дети нашлись бы…
Наконец Жиль сам признал себя виновным, не выдержав страшных пыток и желая поскорее умереть, дабы больше не чувствовать ни боли, ни унижений. Приговор был, можно сказать, гуманным: Жиля Де Ре задушили. А его несметные богатства и замки забрали себе те, кто руководил процессом, в том числе главный обвинитель по делу, нантский епископ. Через много-много лет появилась сказка о Синей Бороде, и именно Жиля Де Ре – стараниями церкви – сделали прототипом Синей Бороды, убийцы юных и прекрасных девушек.
