«Ну, что ж… Вы спросите, где же была маленькая Жанна, дочь Жиля Де Ре, когда отца осудили и казнили? – продолжал дядя Эдик, и рука его целиком накрыла правую грудь Элизы. – Об этом история умалчивает. Никто не знает, где она была, и была ли она вообще. Кажется правильным, что барон назвал бы дочь только Жанной – в честь своей боевой подруги Жанны Д’Арк, сожжённой на костре за несколько лет до этих событий. Но больше я сказать ничего не могу. Возможно, упоминание о Жанне попало в нашу песню случайно из другой песни, а может, оно туда и не попадало никогда, но мы сами слышим о Жанне и поём о Жанне, подчиняясь голосу неведомого демона. Скажем, демона Жиля Де Ре».
В комнате повисла тишина. Иван спал, приоткрыв влажные губы, его ресницы мягко шевелились в такт сновидению. Элиза лежала с закрытыми глазами.
«Спишь?» – спросил дядя Эдик. Она, собрав последние силы, едва уловимо кивнула. Он молчал. Его рука была по-прежнему на её груди. Потом медленно, как будто нехотя, приподнялась, пальцы еще раз задели сосок – едва различимо задержавшись на нём, – и скользнули прочь. Дядя Эдик встал и на цыпочках покинул детскую.
* Обычное московское утро создано затем лишь, чтобы поскорее забыть о прошлой ночи. Оно наполнено суетой и особым серебристым светом, который пронизывает спешащих на работу взрослых, спешащих в школу детей, и придаёт им сурового упорства короедов и легкости кузнечиков. Утро в СССР длилось вечно, вечера были обречены на смерть и забвение, едва родившись. «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река», – эта старая советская песня въелась в сознание горожан, и в каждом утре мы до сих пор ищем новую энергию и новый свет, совсем так же, как делали наши родители во времена великих строек. У нас почти уже не осталось строек, а наши заводские гудки звучат совсем не так радостно, как те, что наполняли воздух вибрацией до войны. Но мы всё ещё ждём. Ждём сил, ждём молодости, ждём вдохновения.
Грядущее суетное и сияющее утро начала восьмидесятых как раз и помогло Элизе заснуть – накануне, в тот самый вечер рассказов о Жиле Де Ре, а потом проснуться как ни в чём не бывало под звуки «Пионерской зорьки», нёсшейся по квартире из радиоприёмника, позавтракать овсянкой на воде со сливочным маслом и тонкой сахарной шкуркой и отправиться в школу, так ни разу и не вспомнив о дяде Эдике. Нет, конечно же прикосновения этого человека оставили след в теле Элизы, что-то едва заметно в нём саднило, что-то стало словно бы сжиматься, медленно выпуская из себя слабые, точно разбавленные, болезненные соки, но Элиза не замечала этих изменений и продолжала жить своей привычной жизнью шестиклассницы. В устоявшемся режиме для неё было нечто важное и успокаивающее, и даже когда ей доводилось побыть одной, она не вспоминала ни про сложный и пугающий образ Жиля Де Ре, ни про старинную французскую песенку, ни про дядю Эдика – просто потому, что в её жизни, как и в жизни миллионов советских детей, всё было ясно и правильно и ей всегда было чем заняться.
Она много читала и внезапно открыла для себя пьесы. Её настольной книгой стал жёлтый томик Шварца пятьдесят шестого года. «Снежная королева», «Тень», – Элиза читала и представляла себя как бы внутри картинки, частью её, она произносила слова Герды своим низким голосом с яркой девчачьей искрой и мгновенно превращалась в Герду: «Вот теперь-то я понимаю, что такое – одна. Никто мне не скажет: „Герда, хочешь есть?“ Никто мне не скажет: „Герда, дай-ка лоб, кажется, у тебя жар“. Никто мне не скажет: „Что с тобой? Почему ты сегодня такая грустная?“». А потом вдруг становилась Женщиной из «Тени» и громко заявляла: «Он ужасно беспокойный человек. Он хочет нравиться всем на свете. Он раб моды. Вот, например, когда в моде было загорать, он загорел до того, что стал черен, как негр. А тут загар вдруг вышел из моды. И он решился на операцию. Кожу из-под трусов – это было единственное белое место на его теле – врачи пересадили ему на лицо».
Примерно тогда же в школе, где никому не было дела до детей, вдруг открыли театральный кружок, и Элиза в него записалась. Но там не ставили никаких спектаклей: руководительница кружка, юная и трепетная студентка, всё хотела подготовить детей к тому, чтобы только приступить к заучиванию роли. Поэтому она самозабвенно взялась за тренировку памяти. Участники кружка, которых с каждой неделей становилось всё меньше, садились полукругом и изучали интерьер актового зала, где и проходили занятия. Им предстояло минуту смотреть на стену, на пол или на дверь, а затем, отвернувшись, описывать всё, что они увидели в мельчайших подробностях, не пропустив ни пятнышка, ни проводка, ни капли краски.
В конце концов Элиза тоже покинула этот кружок, и после каникул он перестал существовать.
