А будущее уже варилось в огромном временном котле. И Володеньке казалось, что он слышит это чудовищное бульканье густеющих, наваристых событий. И ему вдруг очень захотелось, чтобы Анна Шарапова была права и чтобы в этих событиях обязательно был основной тон мира, христианства, уважения ко всем тварям божьим.
Он полагал, что раз ему теперь уже двадцать, раз он студент и эсперантист, то именно ему и его поколению предстоит изменить мир, сделать его более ярким и светлым. Впрочем, его ровесники, другие студенты, предпочитали спорить лишь о политике, о жизни рабочих, о том, как стоило бы улучшить положение труженика. Володеньке же эти разговоры казались бесконечным и бессмысленным повторением, пустой и светской болтовней тех, кто не имел никакого отношения ни к самим рабочим, ни к их положению, кто никогда не был в силах что-то действительно изменить. Положение труженика не может быть улучшено без личного выбора простоты жизни, без той степени аскезы, которая возможна в современном мире. Конечно, он не собирался, следуя призыву Толстого, спать на полу, завернувшись в плащ, как это делал Марк Аврелий. Кровать – без сомнения, удобное изобретение человечества. Но тратить на себя минимально, минимально потворствовать своему и, главное, светскому желанию разнообразия и элегантности, быть честным с самим собой и с другими, а заодно и не приносить страданий ни людям, ни зверям – вот что казалось ему гораздо более разумным, чем любые политические реформы.
В Трехпрудном он выбрал несколько книжек и отправился домой пешком, предвкушая, как вечером ляжет с чашкой чая в кровать и будет читать, читать и читать.
Этим вечером перед ним открылось новое, другое, счастливое царство. В нем обыкновенные люди насыщались бульоном из сена, а аристократы решались изменить свою жизнь после того, как попали на праздник мяса в Италии. «Мягкие, поэтичные»1 итальянцы на этом празднике внезапно делались дикарями, страшно мучили, рвали, щипали, резали, били молодых телят и, лишь причинив максимум страданий животным, умерщвляли их – чтобы тут же зажарить и съесть.
Получить новые силы, получить новую энергию – вот чего жаждало человечество. И если не удавалось добыть все это, используя эфир и электричество, тогда можно было обратиться к древним способам и испить жертвенной крови. Крови четвероногих мучеников.
Книги привели к тому, что Володенька уже не мог заснуть. Он встал и побрел по темной анфиладе комнат на кухню. Кухарка ушла, сестры и брат давно спали. На большом овальном столе в столовой все еще лежали «Скачки»: целый бумажный ипподром, а на нем – уже довольно потрепанные плоские фигурки жокеев, припавших к взмыленным спинам лошадей. Несколько пустых чашек, крошки от давешнего пирога с вишней… Все это было мертво. Как мертвы были куры, отдавшие почки для расстегаев, завернутых в рогожку на темной ночной кухне. Расстегаи пахли так, что у Володеньки потекли слюнки. Но «мягкие, поэтичные итальянцы» заставили его остановиться, когда он протянул руку к блюду, думая перекусить, раз уж все равно ему не заснуть.
«Если бы сейчас со мной была подруга, жена, – мельком подумал он. – Она бы непременно меня успокоила. Иного нельзя было бы и ожидать. Она бы обвила мою шею руками. И уговорила бы меня опять лечь». Он зажег огонь и долго смотрел, как закипает на почти что открытой конфорке старый медный чайник. Перед глазами медленно, рывками, как в кинематографе, крутились на вертелах черно-белые туши животных. На земле стояли гигантские керамические тарелки, раскрашенные на итальянский манер, лимонами и листьями, и на них лежали отрезанные головы с мутными глазами, выражение этих глаз было усталым, но все еще как будто испуганным.
Утром Володенька побежал в университет, ему хотелось, чтобы учебный день поскорее закончился и можно было бы заглянуть в клуб. Ему непременно надо было встретиться с Витей Жаворонковым, совсем еще юным мальчиком, гимназистом, тоже невероятно увлеченным эсперанто. Витя был чрезвычайно деятелен и умен, и Володенька восхищался им, вспоминая, как мало он знал о жизни, когда учился в гимназии.
Единственное, о чем Володеньке теперь хотелось говорить с Жаворонковым, было вегетарианство. Толстой перестал есть животных, побывав на бойне. Паоло Трубецкой – побывав на итальянском празднике мяса. Володенька же – умозрительно представив сцены насилия над животными. Он теперь был вегетарианцем, и ему хотелось, чтобы весь мир узнал об этом.
На удивление, день пролетел быстро, хотя Володенька не раз замечал: чем больше жаждешь ускорения времени, тем медленнее оно течет. Если бы он стал всесильным инженером, если бы смог обуздать время и то поддалось бы ему, сделалось мягким, тягучим, липким, как капля свежего и горячего вишневого варенья, и он заглянул бы и в будущее, и в прошлое, ускорял бы и замедлял течение событий по своему усмотрению, останавливал бы любое мгновение, чтобы пристально его изучить, – каким счастливым и сильным он бы стал…
