И гречка – на завтрак. Рассыпчатая, серо-коричневая, исходящая паром и ароматом чего-то соленого, уютного, зернового. Ее так просто не достать, и дед стоит по три часа в очереди, чтобы получить ветеранский заказ, в котором непременно всегда есть гречка, ведь без нее он не может. Летом, на даче, когда я с бабушкой и дедушкой, я тоже не могу без гречки: гречка – это каша сильных мужчин, а я мальчик, я – как дед.
Теперь мне кажется, что те три часа в очереди тоже были своего рода ритуалом, еда из ветеранских заказов не напитывала, не насыщала, но создавала ощущение торжества. Она больше напоминала праздничную молитву, нежели обыкновенный завтрак. Да и есть ее надо было особенно, вот, скажем, для гречки существовал свой собственный гречневый, древнегречневый, ритуал.
В тарелку насыпалась аккуратная конусообразная гора горячей каши, сверху в ней делался маленький аккуратный полукруглый кратер, который осторожно заполнялся горкой соли – так, чтобы соль стала продолжением гречневой горы, ее логическим завершением, ее белоснежной вершиной. И в эту соль, с самого верха (будто над Олимпом разверзлись райские небеса), тонкой струйкой вливалось свежее молоко. Молочные реки, гречневые берега, а соль таяла и распускалась по тарелке, пронизывая собой каждую крупинку, каждый светлый ручеек, каждый случайно оказавшийся среди безупречно перебранной каши острый черный лепесток шелухи.
Эта соль в молоке, как и невидимый сахар в кефире, наводила на мысли о бессмертии. Мы не просто так умираем, мы растворяемся, мы здесь, мы повсюду. Но вот мы попадаем к кому-то на язык, к кому-то в желудок, вот мы движемся внутри, озаряя все вокруг своим волшебным вкусом (соленым, сладким или, может быть, горьким, что если, души убитых обладают горьким вкусом?) и белоснежным светом, сливаемся с едоком и становимся его частью, им самим: голодным ребенком, жаждущим новой жизни и новых приключений.
Мы перерождаемся.
С самого раннего детства я была уверена, что наша душа вечна и что мы живем много раз. А что, если прадедушка, которого убил Сталин, уже давно где-то живет, только в новом теле, в безопасности, в спокойствии? Может быть, он снова родился норвегом, но на этот раз живет не в СССР, а там, в холодной и благополучной стране, за волшебной границей, где так много всего, где так много синевы?
Из красок в Норвегии была не только синева. Было и черное, пугающее, призрачное, смертельное… «Низвержение в Мальстрём» меня околдовало. Эдгара По мне посоветовала моя школьная подруга Ирка, она была заядлым книголюбом, и мы постоянно обменивались с ней впечатлениями о прочитанном. Я, конечно, завороженно поглощала книги из серии «Проклятые короли» Мориса Дрюона: папа купил их, получив талончик за сданную макулатуру. Читала ради пары сомнительных любовных сцен (блаженство – кажется, это слово как раз оттуда, удалившись в опочивальню, новобрачные предались неумелой, грубой, быстрой любви, и королева вскрикнула, ощутив блаженство, невероятное блаженство, какое испытывают женщины, выйдя замуж). Ирка же взялась за По – потому что большего ужаса и большего несоответствия его реальности нашей советской жизни трудно было себе представить. Корабль погружается в самую страшную гигантскую морскую воронку в мире. Это – темная вращающаяся бездна, соленая, как моя летняя гречка с молоком, завывающая, точно похоронный оркестр во дворе (снова хоронили старого коммуниста, а я лезла на стену, страшась этих глухих духовых, этих рыдающих барабанов, через несколько лет запретят похоронные оркестры, и я буду самым счастливым человеком в СССР). Сначала моряки оказываются в полной тишине, они не понимают, почему вдруг все вокруг них остановилось. Но потом – вода начинает закручиваться, и судно легко по ней скользит, точно это и не вода вовсе, а масло, и они понимают, что пришел их конец.
Мальстрём – морское чудище, глотающее корабли. Почему в Норвегии есть этот ужасный Мальстрём? Кто его закручивает? Неужто сила притяжения, неужто Луна? Мальстрём крутится и в совершенно безлунную ночь, и тогда он особенно черен и страшен. Словно неведомый великан погрузил в море гигантскую чайную ложку и помешивает густой мировой бульон. Ложка бьется о прибрежные айсберги, о маленькие безымянные островки, на которых застыли в наледи давно никому не нужные пиастры, скользит по Северному Полюсу, слегка наподдав непотопляемому ледоколу «Ленин», и тот послушно рушит льды во имя победы советской науки. На ледоколе рупор, из которого передают концерт по заявкам «В рабочий полдень» и слышен голос Аллы Пугачевой, выводящий «Я хочу увидеть море, ты возьми меня с собой!»
