— Нет, мы рядом постоим, — ответил Никита.
— Ладно, — пожала я плечами. Пусть стоят, мне не жалко.
Вошла внутрь и уставилась в зеркало.
Да уж, а я и забыла совсем, что внешность у меня была по паспорту. А именно — тридцатипятилетней женщины. И даже не накрашенной. Я этот образ автоматически нацепила в больнице, как-то свыклась уже с ним. Вот и пожинаю теперь плоды. Меня уже за соперницу даже не считают.
Ну ясно, чего эта стерва так пренебрежительно на меня смотрела.
Интересно, а что тогда Никита с Тимофеем видят? Вот эту вот женщину?
И что чувствуют?
Я решительно распустила волосы и сделала иллюзию локонов.
Так было намного лучше.
А затем еще и глаза подвела, губы сделала чуть более яркими и цвет лица более светлым.
Теперь я выглядела чуть лучше. Не моя внешность, конечно, но хоть что-то.
Выйдя из туалета, я поймала на себе немного удивленные взгляды мужчин, но зато хотя бы чувствовала себя уже не такой замухрышкой.
Даже плечи расправила и грудь вперед выставила. Правда, у меня там всегда был нулевой размер, ну и пофиг!
Спустя минут тридцать объявили посадку, и мы проследовали в самолет — на бизнес-места.
И опять для меня это был новый опыт.
Во-первых, мы входили первыми в самолет, спокойно, без спешки усаживались на удобные места; во-вторых, кресел было всего два в ряду. А таких рядов всего четыре. По два с обеих сторон.
Та самая парочка — цаца с толстым мужиком — тоже вошла вместе с нами и села на противоположные места.
Со мной рядом устроился Тимофей, Никита позади нас.
Во время взлета я увидела, как побледнел Тимофей. У него даже бисеринки пота на лбу выступили.
Пришлось осторожно взять его за руку.
Он в этот момент, словно очнувшись, с удивлением на меня посмотрел.
— Я тоже боюсь, — улыбнулась я ему и сразу же пожалела, помня о том, что мужчины не любят, когда их уличают в страхе, но Тимофей меня удивил, тихо ответив:
— Спасибо за поддержку.
В этот момент в моей груди разлилось тепло.
Когда самолет выровнялся и нам разрешили расстегнуть ремни безопасности, Тимофей вдруг наклонился к моему уху и очень тихо заговорил:
— Я как-то попадал в аварию на взлете, мне всего восемь лет было. Выжил только благодаря тому, что не человек. Но болел и восстанавливался очень долго. Теперь вот побаиваюсь взлетов…
— Ужас какой, — только и смогла сказать я. — А с кем ты летел?
— Один, — ответил мужчина.
— В восемь лет? — удивилась я.
— Да, — кивнул он и, отведя взгляд в сторону, объяснил: — Я с матерью должен был лететь, мы с ней в Сочи отдыхали, но в последний момент ей позвонил её очередной любовник, предложив остаться и еще отдохнуть, и поэтому она отправила меня одного.
— Мне жаль, — пробормотала я.
Меня мама одну оставила впервые, когда мне уже было двадцать пять, хоть я и выглядела как подросток. Но в таком возрасте остаться одной… я даже представить не могла, что он тогда пережил.
— Я выжил, и это главное, — пожал он плечами, но я почувствовала застарелую обиду и боль в его словах.
И чтобы он немного отвлекся, решила рассказать о себе:
— А мы с мамой очень часто летали, когда я была маленькой.
— Почему? — спросил меня мужчина.
— Постоянно же были в бегах, — пожала я плечами. — Только в экономклассе. Но потом денег становилось меньше, и мы уже путешествовали или на автобусах, или на поезде, но брали самые дешевые билеты.
— И как долго задерживались на одном месте?
— Максимум год. Но в основном каждые три-четыре месяца съезжали.
Тимофей внимательно посмотрел мне в глаза.
— Должно быть, это было очень сложно для ребенка. Ведь тяжело расставаться с друзьями каждый раз?
— Я ни с кем особо не дружила, — ответила я.
— Совсем? — услышала я голос Никиты, он даже привстал и посмотрел на меня сверху, отчего мне тоже пришлось повернуть к нему голову.
— Только последние годы, когда в интернате жила, там немного сдружилась с ребятами, — ответила я.
— Ты жила в интернате? — оба в голос спросили меня братья.
— Да, — кивнула я. — Меня мама там спрятала и обещала забрать, когда найдет хорошее место нам для жилья.
— И сколько ты там прожила? — это был Никита, он и вовсе встал в проход, смотря на меня и хмурясь.
— Десять лет, — ответила я и зачем-то добавила, словно пытаясь защитить маму: — Но я же жила там уже после двадцати пяти лет. Хоть и выглядела на четырнадцать, а так-то уже взрослая была. Да и умела пользоваться магией иллюзий.
Мы говорили очень тихо, ибо я помнила, что рядом другие люди. Но в самолете было достаточно шумно, и я сомневаюсь, что посторонние могли бы хоть что-то понять из нашего разговора.
— Это было ужасным решением, — покачал головой Никита. — Хоть тебе и было двадцать пять, выглядела ты как подросток.
— Ты не прав. Это было лучшим решением, — ответила я, начиная злиться на мужчину. — У меня одной тогда не получилось бы выжить. А в интернате я была сытая и одетая.
— Ты её очень сильно любишь, раз готова даже в таком решении поддерживать. Хотя я всё равно считаю, что это ужасно — оставлять дочь в таких отвратительных условиях, — печально вздохнул Никита.
