Проснулся Энди от голода. Возлюбленная спала рядом, поджав маленькие ножки, и ровно, отчетливо дыша в глубоком сне. Устала прекрасная Ки. Рулевой нежно улыбнулся звездам и узкой спине любовнице: было от чего устать. Безумные сутки, такая страсть любого вымотает. У него и у самого болела голова и… иные части организма. И есть хотелось просто безумно. Энди протянул руку за ложе, пошарил… Подносов не оказалось, только кость — обглоданная весьма тщательно, и сухие фруктовые косточки. Должно быть, служанки унесли посуду. Это напрасно, теперь придется вниз спускаться. Звуки пира стали чуть глуше, зато приобрели отчетливость:
Слова были непонятны, но дуэт вдовы и Сана вел мелодию языческого гимна с этакими душевным надрывом и искренностью, что не понять суть обращения к богам было невозможно. Энди сел среди скомканных пурпурных простыней, вытер невольно выступившие от проникновенной песенной мольбы слезы, и дотянулся до стоящего на полу кувшина. Видимо, там просто вода, но смочить высохшее горло просто необходимо. Кувшин, глиняный и довольно кривобокий, был пуст, из широкого горла пахнуло какой-то кислятиной. Рулевой, кряхтя, встал: судя по ощущениям, ноги сдвигать пока не следовало. Гм, ну да, не каждый кий нуждается в биллиардном мелке, хотя с другой стороны… Мысли ощутимо путались. И со зрением было что-то не то — Энди тщетно пытался сфокусировать взгляд на окружающих предметах: все качалось и ускользало. Очевидно, вино оказалось крепче чем представлялось. Спаси нас Болота, еще не хватало осложнений на глаза…
В спину стукнуло что-то легкое, кажется, уже не первый раз. Рулевой повернулся и машинально поймал летевший в грудь камешек. Шутники, заклюй их пеликан…
Шутник оказался один. На сей раз зрение не изменяло: над парапетом веранды торчала голова. Этот… как его… мальчик, который юнга. Гру — его зовут, да. Отчего-то корчит мрачные рожи и манит к себе.
Энди двинулся к гостю-затейнику, и моряка тут же сильно повело в сторону. Мальчишка легко перепрыгнул через перила, поймал за руку.
— Ш-ш! Сверзнешся!
— Я?! Да никогда!
— Тихо, сэр моряк. Подружку разбудишь.
— Никогда! Леди устала, пусть поспит.
— Вот и я о том же. Все устали, пусть спят, — злобно согласился мальчик. — Поэтому не орите.
— Я шепчу. Это внизу воют, — справедливо указал в поющий двор рулевой.
— Вы хрипите и довольно громко. А те, — Энди махнул рукой вниз, — к тем все привыкли. Никто внимания не обращает.
— Я тоже не обращаю, — подумав, решил рулевой. — Но странно, что хвостатый и вдова не устали. Я-то устал.
— Это понятно. Пить-то, небось, хотите? — прищурился мальчишка.
— Хочу. Слушай, где здесь вода?
— У меня, — Гру показал большую бутыль из-под виски.
Глянув на стеклянный сосуд, Энди вспомнил о катере. Странно, за сутки ни разу и мысли не мелькнуло о судне. А там ведь отлив, прилив. И ветер, кажется, менялся.
— Так пить будете? — мальчишка тряхнул заманчиво булькнувшей бутылью.
— Хотелось бы свежей, да уж совсем горло пересохло, давай, — прохрипел, пытаясь сглотнуть, рулевой.
— Похмелье, обычная штука, — успокоил Гру, протягивая бутыль. — Сейчас полегчает.
Энди приложился к горлышку. Вкуса он не чувствовал, но влага была невыносима приятна. Галлонная бутыль иссякла, рулевой сказал «ух!» и вытер губы.
— Сейчас полегчает, — повторил мальчишка, почему-то пятясь в сторону. — Хотя и не то чтобы сразу.
— А почему ты… — удивился Энди, удивляясь загадочному маневру мальчика, но тут пришла они… Кошмарные сестры Тошнота и Рвота.
Энди успел отковылять подальше от ложа. Перегнулся через перила, желудок взлетел к горлу, там и остался. Из рулевого хлестало и хлестало, извергнутые потоки улетали вниз, моряк и сам чуть не опрокинулся туда, к камням под стеной, но мальчишка удержал.
— Что со мной и почему ты меня как девицу за руки держишь? — простонал Энди.
Мальчишка выругался:
— А за что тебя держать? Ты вообще голый.
— Ладно. Держи… — рулевой выдал в темноту еще несколько порций, видимо, окончательных — организму, кроме боли в вывернутом наизнанку желудке, отдавать было больше нечего.
— Присядь, сосредоточься, — посоветовал Гру.
Энди сполз под перила, в спину немедленно уперлось что-то острое.
— Что со мной?
— Отблевание, отрезвление, осмысление. Что видишь?
— Ничего не вижу, — пробормотал рулевой. — Дрянь какая-то.
— Уже хорошо! — обрадовался мальчишка. — А если конкретнее?
