—
Едва они разместились в купе и поезд нехотя тронулся, неугомонная Варвара Сергеевна отправилась к проводнице.
Сначала попросила чая.
Когда принесли чай, ей понадобился лимон. Бросив желтый лепесток в стакан и едва из него пригубив, она отставила стакан в сторону, вскочила и, с трудом раздвинув тяжелую дверь, снова высунулась в коридор. Простояв так с полминуты, вышла.
Наконец вернулась с довольным видом:
— Чудесная женщина эта Маша. Отзывчивая, человечная. Сказала, что часа через два можно будет покурить в тамбуре.
Когда Варвара Сергеевна, прихватив кошелек, снова вышла, Лаврентий лениво запрыгнул на полку. Без нужды суетливая, но заботливая хозяйка, успела расстелить поверх колючего шерстяного одеяла бархатную, пурпурную, обрамленную золотыми кисточками, подстилку. Его собственную.
Пес не переставал удивляться людской глупости и тотчас — их изумительной прозорливости. Похоже, его подопечная являлась «редким экземпляром», ведь некоторые ее слова и действия невозможно было объяснить иначе, кроме как врожденным умением считывать информацию на тонком плане. По законам бродяжьего мира пурпурная подстилка могла принадлежать только вожаку, избранному советом стаи.
Когда-то, в прошлой жизни, точь-в точь такая же подстилка перешла к Лапушке от покойной матери, и стая почти единогласно проголосовала за то, чтобы передать ей власть по наследству. Была еще золотая цепь, доставшаяся от Хромого, самого грозного короля собачьего мира и Лапушкиного отца.
Лаврентий и Лапушка какое-то время правили стаей вместе. Эпидемия кишечного вируса унесла жизни многих сородичей, из их прежней стаи в живых почти никого не осталось. Попав в приют, влюбленные, напичканные лекарствами, на время лишились памяти. Подстилка так и пропала в оставленном ими убежище, а цепь с шейки Лапушки узурпировали, а то и выбросили двуногие — в ветеринарном приюте это почему-то называлось «дезинфекцией»…
Поезд набирал ход и, мягко покачиваясь, утробно урчал. Они стремительно отдалялись от города, контакт с Лапушкой мог прерваться в любой момент. Сейчас любимая лежала в ногах у своей хозяйки и слушала ее бесконечные жалобы на судьбу.
«Какими же крайностями живут эти люди! — вяло негодовал Лаврентий. — Моя радуется скрипучему и вонючему поезду. Успела завязать дружбу с пропахшей котами проводницей Машей, да еще пятьсот рублей ей дала. А Лапушкина хозяйка уже и солнца в небе не замечает. И почему так много людей не умеют жить настоящим? Роются в яме прошлого, забывают о будущем. А моя-то, неугомонная… Импульсивная, как ребенок. Интересно, скольким двуногим она разбила сердце? Да еще следователем работала… Что тут хорошего? Еще и кичится этим! К месту и не к месту вспоминает. Хотя, наверное, это хорошо. Вон Хромой любил вспоминать слова, которые слышал от цыганского барона: “Убеди живое существо в том, что дело его было напрасным, и он умрет”. Пусть кичится, лишь бы не дурила… Сидела бы лучше на даче, подальше от опасной суеты и злого духа. Так нет, все ей неймется».
Самоварова действительно долго не могла угомониться.
Вернувшись в купе, взяла книгу, но после пары абзацев захлопнула. Лекция на ютубе не подгружалась — интернет то и дело сбоил. Дорога вызвала в ней небывалый прилив уже, казалось, застывшей как студень энергии, а внезапный отъезд Валеры — беспокойство. Еще и разговор с дочерью постоянно крутился в голове.
Убедившись, что четвероногий спутник задремал, Варвара Сергеевна тщательно намазала красным блеском губы и отправилась в вагон-ресторан.
Нацепив очки, долго копошилась в меню.
Взяла салат оливье и попросила официанта принести к салату черного хлеба.
Махнув рукой на стоимость, заказала пятьдесят граммов единственного в барной карте коньяка.
Какая же дорога без спиртного?
