Тут только Самоварова заметила, что парень, которому она по первому впечатлению дала бы не больше тридцати пяти, уже заметно сед. И если бы не эта седина, его можно было бы смело назвать мальчишкой: открытая и несколько смущенная улыбка, угловатые, быстрые движения в поджаром теле и присущий многим русским мужчинам скрытый вызов во взгляде: «Я добрый, но ты меня не задевай!».
— Серега! — встрял в разговор сидевший справа от него русоволосый крепыш. За счет рельефной, подкаченной груди и бицепсов он даже сидя казался богатырем. И только глубокие морщины на лбу и в уголках усталых, но весело глядящих глаз выдавали возраст — богатырю было давно за сорок. — Каждый твой снимок войдет в историю.
— Я слежу за твоими работами, — отставив бокал в сторону, вновь подключился к разговору «желчный». — Храмы впечатляют, портреты героев впечатляют, а вот насчет покореженных, с пустыми глазницами домов… и все эти… господи, несчастные дети… Думаешь, народ хочет это видеть?
— Не знаю, но я для народа и снимаю, — вертя в руке надкушенный огурец, отвечал Серега.
— Народ не хотел это видеть целых восемь лет, — теперь уже щедро отхлебнув из бокала, господин прочистил двумя короткими и сиплыми рыками горло. — Считаешь, в его сознании что-то принципиально изменилось?
— Именно принципиально! — моментально отреагировал русоволосый крепыш. — У Сереги только что выставка прошла в Питере.
— И где же?
— В одной гимназии. В центре города.
— В гимназии… — вновь поморщился господин. — Недоросли там компьютерные… Они же ничего не поймут в твоих работах, походя глянут и вернутся домой, к этим вашим стрелялкам. Оттуда все зло и пошло. Эх, раньше бы вы чухнулись…
— Кто это — вы, по первых? — беззлобно, но энергично отбивался богатырь. — это к вам вопрос — почему законы не принимали, чтобы стрелялки «эти наши» запретить?
— Милый мой… Мы с конца восьмидесятых в рыночной экономике. Что вам запретить-то можно? Это вы, молодежь, больше всех перемен и свободы хотели. У себя и спрашивайте, почему ваши дети с утра до вечера ловко орудуют в виртуальном пространстве, а в обычной жизни шнурки себе завязать не могут.
Самоварова ожидала от желчного б
Выйдя в тамбур, повела носом — здесь недавно курили. Достав из сумочки портсигар, уверенно щелкнула зажигалкой — ну не в туалете же, ей-богу, взрослой тетке прятаться!
Поезд мирно покачивался на рельсах.
Так бы и ехать до скончания веков — в тепле, сытости, пусть и недолгом, растекающемся по телу коньячным жаром спокойствии. В купе дремал верный пес. Валера коротко отписался, что ложится спать. Дочь на сообщение не ответила — небось никак не могла уложить избалованную гиперактивную Лину.
Дверь дерзко распахнулась, и Варвара Сергеевна, на миг почувствовав себя школьницей, быстро спрятала за спину папироску. В тамбур зашел Серега:
— Огоньку не найдется?
Самоварова с облегчением выдохнула и протянула зажигалку.
Парень, встав к ней полубоком, уставился в окно. Он держал сигарету хваткой большого и указательного и затягивался, быстро выдувая дым вниз.
— Извините, — решилась Варвара Сергеевна. — Я случайно услышала про вашу выставку. Жаль, не знала, обязательно бы сходила.
— В Питере живете? — Парень продолжал смотреть в окно.
— Да. А где еще можно посмотреть ваши работы?
— Где? — Он повернул к ней голову. Его загорелое до красновато-коричневого оттенка лицо на мгновение озарила улыбка, и тут же, смущаясь, спряталась. — Где… — задумался он. — А вы в телеге есть?
— Конечно. Там все сейчас.
— Подписывайтесь на мой канал.
Он забил ей в телефон название.
— Так вы профессионал? Где учились?
— Нигде. Всегда любил снимать. Сначала на телефон, потом уже посерьезнее аппаратуру купил.
— А на войну как попали? Вы же не мобилизованный?
Профессиональным военным он явно не был.
— Нет. Но повестку ждал, как и все. Я на войне давно. Даже мешок походный не разбираю. Сначала ездил с нашими артистами и музыкантами, снимал концерты для ополченцев, покинутые деревни и дома, — запросто, будто беседовал со старой знакомой, откровенничал он — а теперь… снимаю наших героев, детей, людей, природу… Храмы вот начал снимать.
— С чем это связано?
Серега пожал плечами и задумался.
— Это сильно невероятно… Война же все, как в лупу, увеличивает. Плохое делается ужасным, прекрасное — великим. Война закончится, а вечное останется. Что разрушено — восстановим. В вечном наша сила.
Говорил он просто и без пафоса, его слова «дышали».
На секунды Самоваровой показалось, что ей отвечает другой Сергей — горячо и навеки любимый брат всей страны.
— Спасибо, — расчувствовавшись, она погладила военкора по плечу. — От меня и… от моей семьи, спасибо! За позицию вашу… От всего поколения!
— Да какая тут позиция, — с трудом пряча улыбку, отмахнулся Серега. — Я русский, это и есть позиция.
