В последние годы приверженность к православной вере с новой силой всколыхнулась в народе. От бесчисленных знаменитостей, дающих интервью о смысле жизни на фоне икон, обильно украшавших их дома, Самоварова была так же далека, как и от владельцев машин премиум-класса, в двунадесятые праздники припаркованных на стоянке у храма. Зато в небывалом количестве появились и другие, те, что были ближе к ее планете: доктора районных поликлиник, которые, протягивая рецепт, от всего сердца советовали помолиться целителю Пантелеимону, роженицы, потными руками прижимающие к груди Федоровскую икону Божией Матери, их матери и бабушки — простые труженицы, отцы и деды — отставные военные, учителя, инженеры и бывшие сидельцы — стоящие на службе, идущие на исповедь и принимающие причастие.
Интерес к вере стал всеобщим, но также и ее собственным осознанным выбором. И хотя большую часть жизни она занималась поисками осязаемой материи: преступниками, свидетелями и уликами, эфемерное — неосязаемое, такое как Вера и Любовь, их неоспоримость и непостижимость, стали занимать в сознании Варвары Сергеевны все больше места, потихоньку отодвигая материальное на задний план.
Почему впервые пришла она в храм именно в том мае, когда повстречала Валеру? Пришла робкой гостьей, словно на экскурсию, случайно подслушав разговор в трамвае двух прихожанок.
Той весной она сомневалась во всем, даже в своих желаниях: ее смущал нежданно-негаданно начавшийся роман с Валерой; она испытывала стеснение, переступая порог храма. Валера был некрещен, к религии относился как к важной части истории народа, и уж, конечно, не заводил в их «конфетно-букетный» период никаких разговоров, относящихся к непостижимой части души.
Говорили влюбленные все больше о душах больных, то есть буквально о душевнобольных, которых Валера пытался лечить с помощью понятных ему инструментов — последовательной психотерапии и медикаментозно.
Начав жить одним домом со своим «мозгоправом», как она его ласково окрестила, человеком чутким и умным, но часто, в силу длительного холостяцкого одиночества, придирчивым и даже сварливым, Варвара Сергеевна ловила себя на том, что благодарит Бога за Валеру.
Именно Бога, а не случай или судьбу, как это делала раньше.
Потому что только Бог определяет и случай, и судьбу…
И это простое, почти детское открывшееся ей понимание сложных вещей придавало сил, заставляло мириться с недостатками близкого человека и постепенно отучать себя от того, с чем срослась за годы женского одиночества — обвинять во всем сначала ближнего, а потом уже (иногда) и себя.
В конфликтах с дочерью и мужем— как серьезных, так и пустяковых, Варвара Сергеевна сменила вектор: вопросов к себе у нее появлялось несопоставимо больше, чем к ближним…
Приняли крещение они с доктором вместе, в середине прошедшего августа, в уже — в который раз на ее памяти — обновленной, внезапно восставшей против всего «цивилизованного» мира стране. Как будто тем самым молча сделали выбор — с кем они и на чьей эти такие разные по отдельности люди стороне. Перед этим важным событием Варвара Сергеевна подошла к батюшке и честно призналась, что не знает, была ли крещеной в раннем детстве. Родители ничего об этом не говорили, а метрик или каких-то связанных с таинством крещения артефактов на пыльных антресолях ее бывшей (а ныне дочкиной) квартиры не нашлось.
Батюшка, моложавый, полноватый, с аккуратно подстриженной бородкой и серыми глазами, во взгляде которых читалось многое: и выпавшие когда-то на его долю сомнения и страдания, и печаль о греховности мира, и радостное удивление ему же, миру, исполненному добра и чудес, выслушав ее, улыбнулся.
Прикоснулся к плечу смущенной, долго и путанно говорившей Варвары Сергеевны:
— Выход есть. И слова в обряде найдутся. Не одна вы такая, кто не знает, а вашей вины в том нет. Время было такое. Приходите, как и хотели, с мужем. Три дня попоститесь, не забудьте накануне исповедаться и причаститься.
Из храма после таинства муж и жена вышли рука в руке, а не под ручку, как бывало, когда отправлялись на прогулку. Шли по городу, молчали каждый о своем и оба вместе — про общее, про то, что накрепко их объединило.
Украдкой поглядывая на мужа, Варвара Сергеевна размышляла: рассказать про ее первый, в период начала их романа робкий визит в храм? Но смолчала, решила сберечь в себе это хрупкое, похожее на сказку воспоминание: как неловко, но искренне, озираясь на примерных прихожанок, крестилась, как ловила слова певчих и, почти не различая этих слов, поражалась их красоте, как любовалась на спокойные, мудрые лики святых, и как неожиданно для себя заплакала, всеми клеточками ощущая благодарность, не судьбе — Богу.
И вот теперь, спустя несколько месяцев, поглядывая на цифры электронного табло, она не знала, как объяснить дочери, которая выросла в эпоху распада, что ценности русского человека можно выразить всего в одном предложении: «Вера, долг, семья, любовь». Для зятя слово «долг» оказалось нечуждым, хотя бы за это его стоит уважать и не устраивать истерик…
