Выговоришься о своей усталости за сумбур, за какую-то лихую беду, что навестила её по осени, она откинулась на спинку дивана, позволяя брату забрать недопитый чай из рук и примоститься рядом, перекладывая её голову к себе на плечо, а потом обнимая, чтобы вдохнуть ставший родным запах спелой вишни и карамели.
– Пожалуйста, не ходи завтра в оперу, – прошептала она ему на ухо, цепляясь за предплечья и не давая отстраниться. – Я не могу не пойти, но тебе там быть необязательно. Ты ранен в бою, сэвы поймут. Но я не могу ещё раз пережить то, что пережила вчера. Что бы они там не задумали, они сделали ставку на тебя. Ты их цель. Так пусть эти твари обломаются!
Он всё-таки вырвался, как-то обиженно глядя на неё.
– Предлагаешь бросить всех? Пускай другие отдуваются, пока буду сидеть в кустах? Подумай, что они сделают с тобой…
– Я буду с императорской семьёй, в полной безопасности. Что рядом с императором может со мной случится?
– Откуда знаешь? Мы же до сих пор понятия не имеем, к чему всё идёт.
– Тогда не иди, я тебя по-человечески прошу. Да-да, именно так, я умоляю тебя – спрячься. Пожалуйста, я не переживу, если и с тобой что-то случится. Вдумайся, они забрали всю мою семью! Что они с ними делают? Но если и тебя не будет… – она подавила в себе истерику и сурово поджала губы, отметая накатившую волну слабости.
– Да, ты прав. Прости за всё. Завтра мы отправимся в оперу. И помешаем им. Вдвоём.
Её хватали за руки, тянули вниз как тряпичную игрушку, вырывая друг у друга из рук, словно её кости из резины сделанные, а тельце тягучее и пластичное, как у цирковой акробатки, способной сделать «Але оп»! И под крышу взвиться, ничуть не ощущая сопротивления их притяжения. Она была слабой, почти скупой на эмоции, варёный рак и тот больше кричит от пламени над конфоркой, но что есть крик, когда ты видишь всё так ясно, как сквозь тонкое стекло, и не выходишь на сцену только оттого, что безумно боишься летать?
Она боялась, и позволяла им утаскивать себя всё глубже в грязь, в топкое болото, склизкое до противной стяжки кожи, до беззвучия, только бульканье газов на поверхности, а всё кругом – масляно-чёрное, тёмное, как темень, что создаёт морликаев. Да, именно к ним она и занырнула, спасаясь от тягучего зова из башен, что провалами вместо окон таращатся на неё, нетерпеливо подзывая – ну же, ползи, топчись по грязи, но приди ко мне, явись как птичка, услышавшая материнский зов! Ты должна прийти, не сможешь устоять, чтобы не заглянуть в тронный зал и не увидеть…
За запястье её вытащили наверх, в шоке открывающую рот, вновь вспомнившую, что она может дышать. Что не какая-то там бессловесная рыба, а живая, дышащая сущность, испуганная той явью, что скрывается на дне.
Бросив улов на берег болота, мальчишка сорвал осоку и сунул в рот, легкомысленно напевая какой-то тягучий мотивчик вроде триумфальной пляски смерти, что так задорно вертелась в голове. А она никак не могла отдышаться, а как удалось, сказала:
– Там зеркало. Что сверху, то и снизу. От зова не уйти.
– Не будь ты такой резвой, услышала бы об этом до нырка. Но ты ж не утерпела, дурочка мелкая. Теперь ещё и они за тобой хвостом пойдут. Учуют родное болото и поползут на зов. Отметины на себя поставила. От пятен вовек не отмоешься!
Она смотрит на грязные руки и принимается тереть их до красноты, валяясь в земле и жухлой траве.
– Что смотришь? Помоги! Где здесь чистая вода?
Соломенные волосёнки на голове мальчишки так и встали дыбом от постановки вопроса.
– Однако! – воскликнул он, поднимаясь. По его лицу как рябь прошла, оставляя оспинки, чем обезобразив светлый лик мальчугана. А он и не заметил. Ему всё равно. – В неживом живое найти? Вот и загадка! А то всё по своим сказкам ходите, ищите что-то знакомое. Никак не докумекаете, что сон – не сон. А явь – не явь. Живое и мёртвое – одно и тоже.
– Ещё скажи, смерть – не есть конец! – проворчала Реми, откидываясь на спину и упираясь взглядом в тоскливо-серое небо. А оно как упало вниз, раскрываясь чёрным одеялом с тысячью блестящих дырок в зелёном шарфе из сияний, мечущихся то туда, то сюда.
– А вот и скажу, да кто ж мне поверит? – он протянул руку и совсем не по-детски подхватил её, помогая подняться.
А затем деловито принялся отряхивать её одежду и грязь, как глина, отваливалась под его руками, а кожа возвращала здоровый, розовый цвет. Сморщив нос, скептически оглядел девушку, и проворчал:
– Не всё под силу, коли сама так захотела. Пятнышки останутся. Меченой ходить будешь. Правда метки углядят только зрячие, так что за себя не бойся.
– Может, скажешь, кто ты такой? – она удивлённо рассматривает руки, глядит на открытую шею и чистые, только чуть песком припорошённые платья и ботинки.
– Зови Волшиком. Мне нравится, как это имя на языке сидит, – он щербато улыбнулся, оглядываясь на замок. – Так и не хочешь идти?
– А остальные в пути?
– Это не соревнование, – почему-то обиженно ответил Волшик.