Реми огляделась. С момента как она нырнула в трясину морликайскую, окружающий пейзаж сильно изменился. Если до нырка всё как на последнем издыхании держалось, тускло и уныло, то теперь скрюченные деревья редколесья набухли почками, местами свежими побегами фиолетовых и синих листьев, земля прямо на глазах укрывалась толстым ковром лишайника и мха самых немыслимых оттенков лазури и изумрудов, аквамариновых тонов и лиловых всплесков.
Воздух пьянил как будто поджарили зефир на костре и сверху мёдом полили. Небо, расцветавшее далёкими сияниями, теперь сощурилось до сумерек, и над горизонтом, где прежде царили красные всполохи и грозовые вспышки, висело мягко-розовое солнце, готовясь то ли подняться, то ли вновь укатиться за горизонт.
А какие здесь были цветы! О, они раскрывались как чашечки, как верёвочки и свёрнутые трубочки, от малейшего прикосновения отправляя вверх корзинки, полные спор и соцветий. Пригнувшись, Реми увидела, как быстро цветы переходят от тонкого, салатного ростка до полноценного бутона, внутри которого будто разлилась акварель, так сочно сплетались оттенки розовых и сиреневых тонов.
– Что происходит?
– Жадность, вот что, – пробурчал Волшик, опускаясь на коленки и безжалостно сдавливая в руке один из цветков. – Объедаловка такая, что и поделиться – кощунство! Избалованные дети!
– Волшик. А кто ты такой? Что это за место? Почему я здесь?
Он оскалился, демонстрируя острые зубки, его лицо расширилось, как морок тенью раскрывшийся. Моргнёшь и вроде вновь всего лишь маленький мальчик стоит на одной ножке, другую назад изогнув. И будто не было ничего. А должно было быть?
– Уходи, – улыбаясь широко, сказал он. – Раз так не нравится, то поди прочь!
– Да я бы с радостью! Но не могу! – в бессилии простонала Реми, вновь ощущая призыв из замка.
Теперь он выглядел совсем чётко, будто зрение обострилось до предела. Только глянешь в ту сторону, как здание всеми кирпичиками, всеми камешками так и встаёт перед глазами, маняще приглашая в путь, словно на конце обещая исполнение самого вкусного и отчаянного желания.
– Неа! – помотав пальцем перед девушкой и притопнув ногой, прикрикнул малец. – Ты здесь как дома себя чувствуешь, просто не признаёшься, в отличии от остальных. Так и вали, раз такая дурная! У меня теперь полно друзей!
Она только брови нахмурила, да рот раскрыла, когда он с недетской силой толкнул её вперёд и она ухнула обратно в постель, выныривая наружу под удивлённый взгляд прибежавшей на крик женщины.
* * *
Инга прикладывала к разгорячённому лицу Реми смоченное водой полотенце, а Рене, сидевший рядом, передавал травяную настойку, всё пытаясь успокоить. Что же ей снилось? Что, чёрт побери, происходит в её снах, что она успевает только ухватиться за лоскутные обрывки, пытаясь вытянуть их наружу, но в итоге остаётся с жалкими клочками подобия воспоминаний.
– Там больше нет огня и красного марева. Мир меняется, в него возвращаются причудливые краски. Опасные. Радиоактивные, – бормотала она, отмахиваясь от рук мачехи.
Простоволосая Реми в одной ночнушке выскользнула из-под одеяла и ринулась к зеркалу, обхватывая раму руками.
Эта гостевая спальня, выхоленная и без домашнего уюта, была временным пристанищем, поэтому вещи валялись кое-как и повсюду, демонстрируя истинное настроение своей хозяйки, позабывшей, а может никогда и не знавшей, что такое собственный дом.
Углядев в зеркале отражение, увидев что-то тёмное, как пролитые капли, на своём теле, её зрачки расширились, и она немедленно потребовала Рене удалиться. Он, не понимая, в чём дело, но получив клятвенные заверения, что всё в порядке, ушёл. А Инга осталась. Она и стала наблюдателем, оценщиком и присяжным.
– Нет, дорогая, твоя кожа удивительно бела и нежна, и даже родинок – раз-два и обчёлся! Что бы там тебе не привиделось – это всего лишь сон, в явь не пролившийся.
Однако по глазам женщины было видно, как та переживает. Она приехала, чтобы помочь Реми подготовиться к Опере. Не зная, что Константин уже позаботился о подходящем наряде, привезла одно из старых облачений Алисии. И захватила парочку горничных, чтобы те нарядили девушку, создавая прелестный образ молодой сэвы, впервые идущей в Аллейскую оперу.
– Значит, тебе эти сны снятся с самого детства? – задумчиво протянула она, когда закончился завтрак и утренний моцион, и началась подготовка к выходу.
Инга нежно расчёсывала блестящие волосы Реми, аккуратно прикладывая локон к горячим щипцам, создавая глубокие волны. А сама девушка неотрывно смотрела в зеркало, разглядывая несколько чёрных капель на щеках, похожих на слёзы, невидимые никому, кроме неё. Она разглядела их и на радужке. И на пальцах рук, и в ложбинке грудей, и у основания шеи. По правде сказать, их было больше, но почти все скрывались под одеждой.
– Рене считает, что они – отражение кошмара детства, когда нас разлучили. Воспоминания о пожаре. Но я так не считаю. Слишком странные. Слишком живые. Будто и правда во сне отправляюсь куда-то ещё.