Задрав голову, девушка видела сквозь сеть из трубок, витражи на потолке и на мгновение ей показалось, что разноцветное стекло складывается в какой-то символ, что-то очень знакомое читалось в них, но вот, рука Кости дрогнула, а император подался вперёд, – момент настал, и в зал спустилась оглушительная тишина.
Сначала мелодия сфер потекла тонкими ручьями откуда-то сверху, спускаясь вниз как летний дождь, падающий на текущую воду. К ней добавилось звучание из-под земли – рокочущая как камни, пришедшие в движение во время землетрясения, музыка. Звук нарастал, разносясь глухими, грозовыми ударами, а потом так резко смолк, что Реми чуть не подавилась от напряжения, – мелодия вновь поднялась вверх, истончившись до мотивов флейты и колокольчиков.
Запел император, начиная с таких нот, будто до этого музыка и не существовала, а родилась вместе с его голосом. Это было особое умение сэв.
Инга долго и упорно втолковывала девушке, как именно нужно раскрывать связки, чтобы родилось нечто подобное. Уникальный навык, будивший божественное начало каждого сэва.
Взяв Реми за руку, Костя вышел вперёд, тогда как его отец отступил в сторону, не прекращая петь, но уступая сыну и его спутнице, чтобы они оказались на самой границе. Таким образом, аристократы видели её присутствие, но не могли увидеть, кто из них первым начнёт петь. Маленькая уловка, но для всего мира стало очевидным, что цесаревич всё-таки наделён голосом.
Реми запела чисто, точно следуя за императором, чтобы буквально через долю секунды уступить партию Косте и уже с ним петь в унисон. Даже опытнейший музыкант не заметит этого манёвра, настолько полноводной рекой течёт музыка, настолько разливается вместе с царскими голосами пение, настолько светло становится в царской ложе, где к первым присоединились Марина и Кристина, добавляя в основную партию окончательные голоса. Они знали, что мелодия рождается повсюду. Что во всех Операх мира сэвы вступают в песню и она поднимается выше, ещё выше, всё ближе к ангельским сферам.
Неосознанно Реми улавливает голос брата, он поёт так же высоко, как и она, и словно откликается на её пение.
Девушка держится за руку Кости, ощущая, как омывается светом душа, как всё вокруг освещается белыми красками, и чернота отступает, скрываясь от белоснежных тонов ярчайшей музыки, усиленной инструментарием Оперы.
Потрясающая акустика единит всех присутствующих, заставляя про себя смеяться, мешая даже подумать о том, чтобы остановиться и прекратить петь. Досуха забирает их силу Опера, чтобы выплеснуть в небеса всю накопленную ангельскую мощь, и этим елеем умаслить ткань междумирья, закрывая образовавшиеся дыры и стягивая прорехи. Везде и всюду морликаи, что успели прорваться и обосноваться в этом мире, скрываются в норах, прячась под землёй, или убираясь в космос, подальше от губительного звучания.
Даже закрыв глаза, Реми видела их корчи, как ломает их пение, как очищается мир. Она бы затанцевала, если бы могла оторваться от пола или хотя бы на миг опустить голос, чтобы насладиться моментом. Все тревоги, вся боль и напряжение от бессознательного ожидания, спали. Осталось только осознание величия вида, к которому она принадлежала. Ни одному человеку в мире не даровано почувствовать, насколько удивительным может быть пение и какой мощью обладает голос сэвы.
Однако в миг наивысшей радости, в тот самый момент, когда казалось, что светлее комната не станет, Реми почувствовала перемену. Как-то иначе зазвучали трубы, по-другому задрожали диски и тарелки, что разносили тонкие ноты мелодии, связующие нити пения.
Ленты музыки изменились, превращаясь в цепи, впившиеся в горло, раскрывая его сильнее, чем сэва могла сама раскрыть. Рука цесаревича исчезла, растворилась в том, куда тянули её эти новые нити. Она поднялась выше, потом ещё выше, ощущая за спиной крылья, уносившие в пустоту.
Изменилось настроение пения. Пропал дух радости, уступая место гневливости и мщению. Злость была посеяна в голосах сэв, и без остановки, без перерыва все как один зазвучали бешеной энергией ненависти. И в самом центре оказались она и Рене. Теперь оба парили прямо под сетью трубок, в свете, что насыщался чернотой и кровавым туманом. Они пытались остановиться, прижимая руки к шеям, но ничто не могло прекратить это звучание.
Вслед за Беркутами к потолку взмывали иные молодые сэвы, и если бы Реми могла в этот момент подумать о чём-то, кроме того, как бы прекратить петь, она бы увидела, что все они – те самые близнецы, о которых говорилось в заметках Виктора. Она бы поняла, что план Своры приходит в действие, и скоро воплотится целиком, и никто не сможет его остановить.
Почти никто. Свора певчих была не единственной, кто строил планы на последний день года. Когда Реми и Рене подбирались к пику, ощущая напряжение связок и почти физически чувствуя, как ломаются голоса наиболее слабых сэв, насыщая их рты кровью до удушья, раздался взрыв и музыка нырнула прямо в ад.
* * *