«Дом» — это, пожалуй, громко сказано. Но все же до сентября Франц успел забетонировать подвал. Он считал, что, если бы ему дали трехнедельный отпуск, он смог бы вчерне закончить стройку. Но тут он заблуждался, так как у него не было денег на нужные в дальнейшем стройматериалы. На своей стройке Франц все делал слишком уж медленно и обстоятельно. И притом работал до полного изнеможения. Особенно мучило его, что в последние три месяца для него не существовало ничего, кроме работы. Единственным отдыхом были поездки в фирменном автобусе. И до крайности раздражала его огромная разница между техникой, которую он ежедневно видел на работе, и теми примитивными инструментами, которыми он пользовался на своей стройке.
«Дома в поселке, — думал он, — за день вырастают на целый этаж, и никто тут не выматывается так, как я. А я копаюсь на своей земле, как человек каменного века, и за три месяца только и есть у меня, что подвал».
Стены, внешней отделкой которых занимался Франц, были сделаны из бетона в опалубке. Францу больше нравилось строительство из сборных элементов, с которым он впервые познакомился в Вене. С тех пор как Франц заложил свой дом, он не мог смотреть на монтажников, орудовавших сборными элементами, чтобы не думать о своих «сборных элементах», как он с горечью называл купленный им старый кирпич, оставшийся от снесенных домов; с него еще приходилось, прежде чем снова пустить в ход, молотком сколачивать старый раствор — работенка не из легких.
После того как в августе они с Эрной целое воскресенье чистили кирпич, Франц заявил, что вся эта затея со строительством дома представляется ему кошмарной глупостью.
— Раньше надо было думать, — обрезала Эрна. — Если ты только сейчас сообразил, что не хочешь строиться, то, пожалуй, поздновато.
За лето Эрна очень изменилась. Она почти перестала смеяться, но Франца это не волновало, он и сам со всеми своими заботами забыл, когда последний раз смеялся. Она стала упрямой, и поначалу это его сердило. Но потом он понял, что ее упрямство — самозащита против непосильной нагрузки: работа в магазине, строительство дома и беременность. Поэтому он больше не перечил ей.
Изредка он вспоминал последнюю троицу и как все было у них с Эрной хорошо. В свои двадцать лет он вспоминал об этом, как сорокалетний вспоминает о событиях юности, — такими далекими казались ему те дни.
Он сожалел, что Эрну сейчас никак не расшевелить, а значит, не с кем ему строить воздушные замки; воздушные замки, которые через несколько лет могли бы стать явью. Как только дом будет готов, у него появится время на учебу, и прежде всего он воспользуется теми возможностями, о которых ему рассказывал Бенда. А там дальше видно будет. И в конце концов, есть ведь еще учитель Штадлер из Маттерсбургского профессионального училища, который тоже наверняка даст ему добрый совет.
На одного Бенду Франц не хотел полагаться. Он стал относиться к Бенде хуже, чем в первое время. Это получилось как-то само собой. Каждый из них был занят своим делом. Разница лишь в том, что дела Бенды интересовали и других рабочих, тогда как заботы Франца мало кого касались.
Франц сознавал свое бессилие. Раньше он, например, обращал внимание своих товарищей на то, как грейдер засыпает щебнем — кубометр за кубометром — размытые колеи на дороге, чтобы не застревали грузовики.
— С этим щебнем, который тут пропадает, я мог бы половину подвала забетонировать, — говорил Франц.
— А что толку шоферу грузовика от твоего подвала, если он тут забуксует, — возражали ему.
Франц изо всех сил старался быть таким, как прежде. Это ему не удавалось, и он хотел, чтобы другие по крайней мере понимали его. Чтобы хоть Бенда понимал.
Как-то в августе, когда он вместе с Эрной и своим отцом сколачивал из старых досок опалубку для лестницы в подвал, Франц надумал поговорить с Бендой, как бывало прежде, излить бригадиру душу.
Но в понедельник Бенды на работе не было.
— Он в отпуске, — сказал один из каменщиков.
— И он никого не предупредил?
— А чего тут предупреждать? Он каждый год в это время уходит в отпуск.
— Зато всегда присылает открытку, — вставил другой.
— Он уехал?
— Улетел, — сказал каменщик, — в Болгарию.
— Улетел, — повторил Франц. И подумал: «Можно было хоть словечко сказать, если уж в такую даль отправляешься».
В последующие недели Франц больше держался Хайниша, шофера автобуса. Он частенько садился на сиденье рядом с шофером, обычно пустовавшее. Почти все рабочие по дороге на работу спали. А клевать носом на переднем сиденье, у самого ветрового стекла, нежелательно.
Хайниш был человек словоохотливый, его очень устраивало, если рядом есть кто-то, с кем можно почесать язык. Франц, однако, отнюдь не был идеальным собеседником — мало сплетен знал. Казалось, его по-прежнему больше всего интересует история с листовками. Говорил же он в основном о доме и предстоящем процессе.
Франца удивляло, почему Хайниш, который тоже строит одноквартирный дом, никогда не выглядит измученным. Однажды он спросил его об этом.
