Конечно, теперь уже не было жестоких танцев по вечерам, хотя пластинки время от времени доставались из запыленной коробки, живущей ныне на антресолях. Не было и леденцов – их заменили скучные и скверные послевоенные деликатесы. И хвастаться своими сомнительными успехами на работе в троллейбусном парке, как некогда рисунками, Анька остерегалась.
И все-таки что-то происходило в каждый его приезд. Анька не раз пыталась разобраться, что именно, пыталась подобрать определение. Ее мутило от банальных фраз типа «будто солнышко выглянуло». Она знала, что, едва он появлялся, едва выходил из таксомотора, ей становилось так хорошо, как бывало только в детстве. Покойно и вместе с тем взбудораженно. Уютно и вместе с тем просторно. И стены раздвигались, и краски становились ярче, и звуки приобретали совсем иную мелодию, и запах мужчины в доме дразнил и тревожил. Однажды, застав дядь-Лешу за починкой стула, она увидела под задравшейся на боку застиранной гимнастеркой звездчатый шрам и едва не закричала – таким сильным было желание прикоснуться к этой розовой звездочке кончиками пальцев, губами…
«А ведь я люблю его…» – то с изумлением, то с сомнением мысленно проговаривала она и, откинувшись на спинку стула, в глубокой задумчивости рассматривала дядь-Лешу. Он, разумеется, замечал ее взгляд, терялся, но виду не показывал. В такие минуты он, будто обороняясь, принимался громогласно рассказывать об электрификации, которая полным ходом шла в его деревне, или заводил разговоры о школе рабочей молодежи, о том, как важно сейчас учиться… Анька «делала мордочку» – то есть уморительно морщилась, всем своим видом показывая: «Учеба? Ах, какая скука! Дядь-Леша, дядь-Леша, а я-то была о тебе лучшего мнения!»
Когда в очередной раз после его отъезда Анька заставляла себя свыкнуться с тишиной и тусклостью будней, ее вдруг ошпарила догадка: ведь дядь-Леша, приезжая в гости, не делает жизнь лучше! Нет, нисколечко! С ним жизнь как раз становится такой, какой она и должна быть! Все эти звуки, краски, уют и простор – ведь они существуют в этом мире изначально, он не привозит их с собою, как капусту и вишневое варенье, и уж тем более не забирает обратно! Но для того, чтобы правильно видеть, чтобы наслаждаться теплом и покоем, быть взбудораженной и с трудом сдерживать эмоции, ей, Аньке, требуется неказистый мамин сокурсник. Дядь-Леша не мастерит какой-то другой, новый мир, он просто одним своим присутствием
* * *
Раза три или четыре они проводили мамин отпуск в деревне дядь-Леши. Анька никогда не вдавалась в подробности, как и почему он перебрался из города в сельскую местность. Но в деревне он явно чувствовал себя в своей тарелке – работа в совхозе, собственное большое хозяйство с садом, огородом, скотиной и прочими прелестями. Здесь купалось и загоралось куда лучше, чем на море. Здесь можно было часами бродить в зарослях малинника и собственноручно выращивать на выделенной грядке редиску. Здесь самая обычная картошка в обед уминалась так, что только треск за ушами стоял, а засыпалось – как в младенчестве, стоило коснуться щекою набитой сеном, душистой и немножко колкой подушки. Здесь сверчки ночами лишь подчеркивали тишину, а закаты непостижимо и до слез бередили душу…
Короче, дорогу к дядь-Лешиному дому Анька знала прекрасно.
Он был не просто растерян, когда, звякнув чугунной щеколдой-вертушкой, открыл дверь в ответ на ее нетерпеливый стук, – пусть на секундочку, но он не на шутку испугался. Впрочем, тут же взял себя в руки.
– Что-то с мамой? – фальшивым голосом спросил он, конечно же, прекрасно понимая, что не может быть на лице дочери такой ясной, светлой, счастливой улыбки, если с матерью что-то случилось. – Проходи, проходи, не стой на крыльце…
Разочарование кольнуло Аньку. Совсем не так она представляла эту встречу. Разумеется, она не ждала, что он подхватит ее на руки и радостно закружит по полянке возле ворот, но… Ведь он даже не сказал: «Здравствуй, красивая девочка!»
