– Тут ты прав, Евгений Юрьич, – подумав, согласился Денисов. – Ежели бы кто-то проломиться сквозь защиту пытался – я бы энто раньше почуял. Сама она убийцу впустила, сама. С перепугу, что ли? Следов борьбы нет, а ить полосовали ее долго и жестоко… Ты чего замолк? Заметил что-то?
– Вспоминаю, кто еще в тот момент у костра присутствовал, когда я имя ведьмы назвал…
– Не нужно ломать голову, Светлые! – донесся снаружи голос и одновременно – звук шагов на тропинке, ведущей от калитки к крылечку. – Я войду?
Из вороха обрывочных детских воспоминаний Аньке никогда толком не удавалось выцепить что-то конкретное. Вот, скажем, фраза «Все наладится». Иногда по поводу, иногда без – эти слова регулярно всплывали на поверхность откуда-то из глубин подсознания, и Анька принималась мусолить их, будто мантру, будто навязший на зубах куплет дурацкой песенки. Она помнила дремотное тепло момента, когда мама произнесла эту коротенькую фразу; она помнила ощущение – мамина ладонь гладит ее волосы, под щеку подпихнут уголок одеялка, а усталость прошедшего дня накатывает сладкими волнами. Она помнила, что в видимом из комнаты углу прихожей поблескивает странная длинная закорюка, в которой позднее Анька опознала бампер от «эмки». (Боже, ну откуда в их прихожей появился бампер?! Зачем он там стоял? Куда делся потом?) Она помнила звуки – приглушенно стукает дверь подъезда, вдалеке побрехивают глупые дворняги. Она даже помнила мамины интонации. А вот к чему фраза была сказана – уже и не угадать. Тогда, давно, Анька была уверена, что слово «наладится» неразрывно связано с дядь-Лешей. В один из своих приездов он наладил патефон, который молчал в углу бесконечно долго, так долго, что пятилетняя Анька успела забыть, что этот громоздкий ящик с раструбом в виде цветка-колокольчика, оказывается, умеет издавать звуки. Дядь-Леша приехал – и
Зато каждый дядь-Лешин приезд она помнила прекрасно. Буквально каждый.
Будучи еще совсем маленькой, в назначенный день она с самого утра ждала во дворе на качелях – не столько качалась, сколько нетерпеливо толкала пяткой сухую пыль в ямке, прошарканной аккурат под неудобным скрипучим сиденьем тысячами прикосновений детских ботиков. Наконец на повороте во двор показывалась груженная тюками телега. Спереди понукал лошадку и сердито дергал вожжи один из бородатых дядек, дежуривших возле вокзала и постоянно ссорящихся из-за того, кому первому везти прибывших пассажиров. Позднее, перед самой войной, в Анькиных воспоминаниях телегу заменил новенький таксомотор ГАЗ-А. Фырча выхлопом, подвывая нутром, автомобиль задом подавал к подъезду, открывалась пассажирская дверца, а Анька уже стремглав неслась наперерез, чтобы в самом конце, еще ничего не успев разглядеть толком, попасть в теплые, пахнущие медом лапы дядь-Леши. (Почему, кстати, медом? Ведь у него никогда не было пчел!)
– Здравствуй, красивая девочка! – улыбаясь, говорил он и подбрасывал Аньку вверх, так высоко, что казалось, будто облака озадаченно отшатываются, боясь задеть верещащее от восторга существо. – Ну, беги, докладывай…
И Анька, счастливо сверкая коленками, мчалась на второй этаж, и барабанила в дверь, и торопливо, запыхавшись, «докладывала» улыбающейся маме. И снова ждала – пока большой, неуклюжий и медлительный взрослый дотащится по ступенькам до их с мамой квартиры. Анька возмущалась и притопывала от досады: нельзя ли поскорее?! И почему эти старики с таким трудом переставляют ноги?!
Позднее, став лет на пять постарше, она вдруг сообразит: раз дядь-Леша – мамин сокурсник, значит, он должен быть ее ровесником. И, стало быть, в ту пору, когда Аньке было пять, ему стукнуло от силы лет двадцать шесть – двадцать семь. Хорош старик!
И были чудесные выходные, с зоопарком и дневными детскими киносеансами, с леденцами «монпансье», с шутливыми песнями под гитару, с неумелыми, но отчаянными танцами под пластинки и демонстрацией нарисованных за время дядь-Лешиного отсутствия рисунков. А после его отъезда Анька еще долго крутилась возле зеркала, кривлялась так и эдак, проверяя истинность дядь-Лешиных слов: «Да, я – красивая девочка!»
– Здравствуй, красивая девочка! – говорил он одиннадцатилетней Аньке, и, вероятно, только это помогло ей пережить чудовищный этап переходного возраста.
