Она в ту пору была нескладным, угловатым и, как казалось ей самой, совершенно бесполым подростком. Пу́гало. Гадкий утенок был хотя бы утенком, а она… В лучшем случае богомол – тощая, длинная, с острыми, словно торчащими врастопыр локтями и коленками, да еще и какой-то мелкий мускул оказался недоразвитым, отчего ее правый глаз временами начинал косить, так что приходилось носить очки для коррекции. Жуткое зрелище! Однако дядь-Леша будто и не замечал ничего дурного в ее внешности, он по-прежнему подхватывал Аньку на руки, только уже не подбрасывал под облака (вот еще! Она же взрослая почти!), а крепко прижимал к себе. И шептал в багровеющее от неловкости и удовольствия ушко:
– Здравствуй, красивая девочка!
Однажды, видимо, из-за какого-то особенно мощного выплеска в формирующемся организме Анькина слезливость не проходила три дня кряду. Даже фраза-выручалочка «все наладится» не спасала. Вконец изведенная и обессиленная, она потребовала у мамы ответа:
– Почему он так говорит? Ведь я уродина! Или, может, он из вежливости? Или считает красивыми всех детей ваших сокурсников?!
Мама, сидящая рядом на диване и обнимающая Аньку за плечи, улыбнулась уголками губ.
– Нет, насколько я знаю, так он называет только тебя.
– Но почему?!
– Он взрослый человек, Анют. Он умеет правильно увидеть. А ты – пока еще нет.
Анька посидела, помолчала задумчиво, похлюпала носом и пошла к зеркалу – учиться правильно видеть себя.
Потом была война. Дядь-Леша ушел на фронт не сразу и вернулся, к счастью, довольно быстро – состояние здоровья после ранения не позволило снова стать в строй. К счастью – потому что Анька не представляла, как бы они прожили эти годы без его помощи и поддержки. Картошка и капуста с дядь-Лешиного огорода в их доме появлялись чаще, чем хлеб из магазина.
На заключительном этапе переходного периода, лет в четырнадцать, она, как и многие подростки, перепутала смелость и откровенность с наглостью и хамством. Ей хотелось получать ответы, но она не представляла, как правильно задать вопрос.
– Мам, а мое отчество – точно Викторовна? – откинувшись на спинку стула, с ленцой спрашивала она и безжалостно наблюдала, как мучительно краснеет мама.
– Анют, ты что такое говоришь?!
Анька ноготками подхватывала из стеклянной розетки с дядь-Лешиным вареньем сморщенную, липкую от сиропа вишенку и аккуратно надкусывала ее передними зубками (да, была у нее такая поражающая многих привычка – не класть ягоды в рот целиком, а кусать их, как яблоко, в несколько приемов).
– Мам, ну а что такого? Про папу ты мне никогда ничего подробно не рассказывала – ну, бросил и бросил, спасибо, что из квартиры не выписал. Ты ведь даже не стала придумывать истории для меня. Могла бы, например, сказать, что он отважный полярник, замерзший во льдах. Или что геройски погиб в Мангышлаке. Но ты даже не потрудилась сочинить легенду. А это значит, что отец у меня все же есть. Вот я и подумала, что это было бы за-ме-ча-тельно, если бы я была дочерью дядь-Леши…
– Прекрати! – кричала мама. – Как ты смеешь?!
Анька пожимала плечами и откусывала от вишенки в третий раз.
– А что мне думать? Он приезжает из своей деревни по нескольку раз в год, продуктов всяких привозит, варенье вон… Деньгами тебе помогает… Ой, да я видела, мам, как он тебе каждый раз в карман халата купюры сует! Ко мне, опять же, так замечательно относится. Может, я все же Алексеевна?
Еще через пару лет она зашла с другой стороны:
– Мам, а почему вы с дядь-Лешей не сойдетесь?
– С кем?! – ахала мама и принималась хохотать.
Анька даже обижалась:
– Не, ну а что? Вы оба еще не старые. Одинокие. А он добрый, головастый, руки откуда надо растут. И симпатичный, кстати. Ну, для своего возраста.
Мама отмахивалась:
– Симпатичный, симпатичный. Такой симпатичный, что по нему со школы мильен кумушек сохнет. И руки его… ни одной юбки его руки не пропускают! Бабник он страшный, Анют. Куда мне такой? – Мама на секундочку задумывалась, будто представляла что-то или вспоминала о чем-то. – Нет, Анют, Алексей – очень хороший друг, а вот мужем стал бы скверным, это ты уж мне поверь.
– А у вас с ним когда-нибудь что-нибудь было?
– Аня!
– Да я не про сейчас! В институте, например.
– Анька!!!
– Все, молчу, молчу…
Когда ей исполнилось семнадцать, когда она уже не пыталась разглядеть в зеркале, а попросту констатировала очевидную свою красоту, подтвержденную десятками признаний в любви и сотнями комплиментов, дядь-Леша вдруг стал… стесняться ее, что ли? Теперь при встречах он уже, разумеется, не подхватывал ее на руки и даже не пытался обнять – теперь он стремился целомудренно, как маму, чмокнуть Аньку в щеку и этим ограничиться. Было и обидно, и смешно, и Анька всегда перехватывала инициативу и вцеплялась в него мертвой хваткой, прижималась так крепко, как только могла, чувствуя, как боится дядь-Леша прикосновения ее налитой груди.
– Здравствуй, красивая девочка! – смущенно шептал он и все старался побыстрее покончить с ритуалом встречи, отстраниться, сбежать на спасительные ступеньки полутемной лестницы.
