Михаил Степанович сдержал свое обещание. Он устроил мою мать радиомонтажницей в сборочный цех с очень высокой по тем временам зарплатой — 250 рублей. Мать была счастлива. Я тоже был рад. Но…
Однажды вечером мать пришла с работы угрюмая и подавленная. Увидев ее в таком состоянии, я похолодел.
— Меня выгнали с завода, — сообщила мать, не дожидаясь моего вопроса, и заплакала.
Я оторопел. Неужели пророчество сына Святого Духа все же сбылось?
— Как? За что?
Выяснилось, что мать неправильно запаяла контакты в каком-то приборе. ОТК его пропустил, и прибор попал на авиазавод, где был вмонтирован в самолет. Самолет потерпел крушение. Расследование установило, что причиной катастрофы стал этот самый злополучный прибор. Естественно, виновной объявили мою мать. Она была в шоке.
— Я все делала так, как показывала мне мастер, — говорила она. — Она сказала, что к чему припаять, я и припаяла. Почему вину свалили на меня, а не на нее? Я знаю, она специально это сделала. Она на это место какую-то свою знакомую устроить хотела. А твой главный инженер меня привел. Вот она таким образом от меня и избавилась. И зачем я только ушла с базы? Работала бы там спокойно, и горя не знала. А теперь куда меня возьмут с такой записью в трудовой книжке?
Я тяжело вздохнул. Эх, мама, мама! Знала бы ты, чем бы закончилась твоя работа на базе, останься ты там. Впрочем, с радиозаводом получилось не лучше. Видать, и впрямь от судьбы не уйдешь.
"Что бы ты ни делал, что бы ты ни пытался предпринять, ты не сможешь изменить судьбу других людей. Кому суждено быть обманутым, тот будет обманут".
Для нас, как и в прошлый раз, наступили тяжелые времена. Мать пыталась устроиться на другую работу, но ее никуда не брали. Каждое утро она уходила из дома, и целый день обивала пороги заводов, фабрик, контор, трестов, баз, магазинов. Перед тем, как уйти, она неизменно ободряюще мне говорила.
— Не переживай, сынок. Сегодня я обязательно куда-нибудь устроюсь. Вот увидишь. Я это чувствую.
Но когда вечером она возвращалась, я, глядя на нее, ни о чем ее не спрашивал. Все было и так ясно. Бледная, осунувшаяся, с предательской краснотой в глазах, она пыталась выглядеть веселой. Но невооруженным глазом было заметно, какая неимоверная тяжесть лежит на ее душе. Статья увольнения, указанная в ее трудовой книжке, была сродни волчьему билету. От нее все шарахались.
Те небольшие сбережения, которые были у матери на книжке, быстро иссякли. Мы жили в полной нищете. Мы экономили каждую копейку, тратя деньги только на самое необходимое. Питание стало более, чем скудным — хлеб, каша, картошка. Никакого мяса, никакой колбасы, никаких сладостей. Мать украдкой плакала по ночам. Слыша ее всхлипывания, у меня на глазах тоже наворачивались слезы.
Но, в отличие от прошлой жизни, я не наблюдал безучастно, как моя мать выматывается из сил. Я не обрушивался на нее с упреками и обвинениями, как тогда. Я изо всех сил старался ей помочь. Но чем может помочь шестнадцатилетний подросток? Я хорошо учился, чем, конечно, радовал ее. По вечерам я разгружал вагоны на товарной станции, не гнушался собирать пустые бутылки на улице. Деньги это приносило, конечно, небольшие. Но они все равно хоть как-то облегчали наше положение.
К моим стараниям заработать что-то для семьи относились с пониманием не все. Некоторые мои знакомые, например, бывший одноклассник Андреев, с которым мы жили в одном доме, та же Сорокина, откровенно надо мной смеялись, презрительно отворачивались, плевались вслед, обзывали "побирушкой". Воспринимать все это было тяжело и обидно. Но я не вступал ни с кем в перепалку. Я молчал и терпел. Я знал, что эти трудности — временные, и что дальше у нас все будет хорошо. И это добавляло мне сил.
Наконец, моей матери удалось найти себе работу. Как и в прошлый раз, ее взяли в котельную, куда в основном трудоустраивали пьяниц и бывших уголовников. Работать там ей было, конечно, тяжело. Тамошнее окружение было не ее кругом, и не ее уровнем. Но она терпела, и с честью выносила это испытание судьбы. Она никогда не жаловалась, хотя по ее лицу, на котором заметно прибавилось складок и морщин, было видно, сколько мучений доставляет ей такая жизнь.
В день школьного выпускного вечера я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Дважды прожить столь запоминающийся праздник удается далеко не каждому, если вообще кому-нибудь удается. Вполне вероятно, что я был единственным таким счастливчиком на земле.
Школьный выпускной вечер запоминается навсегда, ибо он — своеобразный рубеж, который четко разграничивает два основных периода жизни любого человека — детство и зрелость. Когда мы рассказываем кому-нибудь про свое детство, мы неизменно подразумеваем школу. Но мы никогда не скажем "это было еще в детстве" про то событие, которое произошло уже после того, как мы покинули парту.
