Армии в этот раз я не боялся. Я помнил все свои связанные с ней трудности, поэтому, не желая их повторения, стал готовить себя к службе загодя. В течение последних двух лет я каждый день упражнялся с гантелями, гирей, эспандером, и к моменту призыва выглядел уже не смазливым хлюпиком, как в прошлый раз, а атлетичным, натренированным человеком, способным постоять за себя в случае необходимости.
Наступил день призыва. Я рано проснулся и выглянул в окно. Погода стояла такая же, как и в прошлый раз. Небо было затянуто облаками, прохладный ветер теребил листву обвитых желтым пламенем деревьев, в воздухе царила сырость, наводившая на мысль о скором дожде. Но никакого дождя сегодня не будет. Это я помнил точно. Напротив, к середине дня облака рассеются, и в момент, когда я буду садиться в поезд, небо станет чистым, и солнце будет светить ярко-ярко.
В прошлый раз, увидев пасмурную погоду за окном, я, помнится, подумал, что она как раз под стать моему настроению. Это действительно было так. Тогда мне было не по себе. На душе было скверно. Меня переполняло волнение, пробирала мелкая дрожь. Мне мучительно не хотелось покидать родной дом и привычную обстановку. Мне было горько, что мне приходится это делать. Впереди была неизвестность, а неизвестность всегда порождает опасения.
Я усмехнулся. Да, сейчас я чувствую себя уже не так. Сейчас я чувствую себя намного уверенней. Нет, легкое волнение у меня, конечно, присутствовало. Но оно не являлось следствием боязни неизвестности. Я прекрасно знал, в какую часть попаду, с какими людьми мне предстоит провести ближайшие два года. Мне предстояла новая встреча с тем, что у меня уже когда-то было. Вот это-то и порождало во мне волнение.
Памятуя, что хорошо пообедать мне сегодня не удастся, я плотно позавтракал, проверил свою дорожную сумку, уложенную еще накануне вечером, и принялся настойчиво уговаривать мать не провожать меня на призывной пункт.
— Мам, ну не ходи со мной, — убеждал ее я. — Что я, маменькин сынок, что ли? Перед ребятами будет стыдно.
— Туда придут все родители, — возражала она.
— Туда придут родители всех хлюпиков, — не сдавался я. — Родители самостоятельных детей попрощаются с ними дома.
Мне не хотелось, чтобы мать шла со мной. В прошлый раз она так плакала, провожая меня, словно я уходил на войну. От ее слез у меня на душе жестоко скребли кошки, и это только добавило угнетенности моему настроению. Я не сомневался, что в этот раз все будет точно так же, и очень хотел этого избежать. Мое настроение было нормальным, и мне не хотелось его портить.
Кроме этого, я хотел идти один и по другой причине. Мне требовалось осмотреться, всех вспомнить, собраться с мыслями, а присутствие матери будет от этого только отвлекать.
С превеликим трудом, но мне все же удалось уговорить ее остаться дома.
Попрощавшись с матерью у порога, я перекинул дорожную сумку через плечо, и вышел на улицу.
Призывной пункт кишмя кишел народом. Кого здесь только не было. И мамы, и папы, и дедушки, и бабушки, и братья, и сестры, и друзья, и подруги, и еще всякая седьмая вода на киселе. Некоторых призывников провожало по десятку, а может быть и более, человек. Было заметно, что новобранцев это смущало, и они явно чувствовали себя растерянными. В их глазах отчетливо просматривались испуг и волнение. Многие из них старались храбриться, изображать веселье. Но за их напускной бодростью тем не менее ясно проступала грусть от предстоящего расставания с домом, с родными и близкими, с друзьями. Как, например, у того плечистого, рыжего, веснушчатого крепыша. Стоит, харахорится, а в глазах тоска. Стоп! Да это же Сморкачев! Как давно я его не видел! Сначала даже не узнал. Мой первый враг в прошлом. Как-то сложатся наши отношения теперь? Рядом со Сморкачевым стояла старая, бедно одетая женщина с печальными глазами. Наверное, это его мать. Она чем-то была похожа на мою мать. Весь ее вид красноречиво свидетельствовал о том, как трудно дается ей жизнь, какой нелегкий крест приходится ей на себе нести, и сколько усилий пришлось ей приложить, чтобы воспитать своего единственного сына. Ее усталое лицо подчеркивало это с беспощадной ясностью.
В моей памяти снова проявились события прошлого. Поздний вечер, казарма, пистолет, испуганные глаза Сморкачева…
Как эта женщина, наверное, тогда обрадовалась, когда узнала, что сын, которого она не видела больше года, приезжает домой в отпуск. С каким нетерпением она, наверное, его ждала, как старательно готовилась. Страшно подумать, что она испытала в тот момент, когда ей сообщили, что вместо отпуска ее сын угодил под трибунал. Смогло ли тогда ее сердце выдержать эту новость? Я почувствовал глубокий стыд, и поспешил отвернуться.
Поводив глазами по сторонам, я увидел и другие знакомые лица. Вот с этими двумя я, вместе со Сморкачевым, ехал в одной секции вагона. Они занимали нижние полки. В этот раз, наверное, лучше держаться от них подальше. Что-то мне не хочется снова попадать в их компанию.
