Скорее всего, все оно так и было. Но с одной лишь разницей. Отключал свет и воровал пистолет на самом деле не Сморкачев, а Потапов. Но доказать этого я не мог. Для того, чтобы поймать Потапова с поличным, требовалось пережить этот день в третий раз, а это было нереально. Поэтому я не бросал ему в лицо прямых обвинений, хотя и осторожно пытался зародить у остальных сослуживцев сомнения в причастности Сморкачева к этому ЧП. Но в ответ мне прозвучало:
— А стоит ли выяснять, крал он на самом деле пистолет, или нет? Без него будет спокойнее.
После этого я прекратил свои попытки. Возражать, доказывать что-либо было бессмысленно. Помочь Сморкачеву я был не в силах.
"Кому суждено пострадать от чужой подлости, тот от нее пострадает…"
Сморкачев был обречен своей судьбой. А повороты судьбы — это как времена года. Их не отменить. Можно сколько угодно летом протестовать против наступления осени. Но осень все равно наступит. Вращение планеты не остановить, а от неба ничем не отгородиться. Хочешь — не хочешь, а в положенный срок похолодает, небо затянется тучами, и на землю польют дожди. Точно так же и с судьбой. Что тебе на роду написано — то и получишь.
Только в последний день службы, когда мы стояли с вещами у КПП части и ждали машину, которая должна была отвезти нас на вокзал, я тихонько спросил Потапова:
— Сознайся, ведь это твоих рук дело?
— Что? — не понял он.
— Пистолет в сумке Сморкачева.
Я произнес это быстро, напористо, глядя ему прямо в глаза. Мой вопрос стал для него настолько неожиданным, что он даже вздрогнул. На его лице промелькнула какая-то неуловимая тень.
— Нет, — чуть помедлив, глухо отозвался он, и опустил голову, неловко пряча глаза. — С чего ты взял?
То, как он замялся с ответом, и как его произносил, ясно доказывало, что я не ошибся в своих предположениях.
— Это очень подлый поступок, — сказал я. — Тебя за него обязательно накажут.
Потапов раздраженно вскинул брови. На его туго обтянутых скулах заиграли желваки, натянув при этом кожу практически до предела. Он посмотрел по сторонам, убедился, что наш разговор больше никто не слышит, и наклонился к моему уху.
— И кто же меня накажет? — тихо, но желчно спросил он. — Уж не ты ли?
— Нет. Для этого есть более могущественные силы, — ответил я и показал глазами на небо.
Потапов удивленно посмотрел на меня. Его рот искривился в саркастической усмешке.
— Я это сделал, или не я — а в роте жизнь стала спокойней, — мстительно произнес он, как бы оправдывая себя.
Я больше ничего не сказал Потапову. Что я мог еще ему сказать? Человек должен до всего дойти сам. У кого-то это получается раньше, у кого-то — позже. Но самоосмысление, самооценка обязательно наступят. Человеческая душа на протяжении жизни проходит через множество испытаний. Она медленно, камешек за камешком, воздвигает свою могильную нишу, и в конце концов приходит момент, когда она начинает различать, насколько эта ниша построена из добра, а насколько из зла. И если зла оказывается значительно больше, в ней возникает чувство раскаяния, которое порой бывает очень горьким и мучительным. Уж я-то это знаю.
Громкий, по профессиональному четкий голос доцента разлетался по полупустой аудитории, отражаясь в ней гулким эхом. Я конспектировал лекцию, и изо всех сил старался не поворачивать голову налево. Там, на одном из первых рядов, сидела Ира. Такая же робкая и застенчивая, как и прежде. Но некая неведомая сила постоянно тянула меня бросить на нее взгляд.
Вернувшись домой после службы в армии, я снова приступил к занятиям в институте. Судьбе было угодно, чтобы меня зачислили в ту же самую группу, в которой я учился в своей прошлой жизни. Я снова увидел Иру. Поначалу я думал, что в этот раз останусь к ней равнодушен. Но не тут то было. Ира снова, как и раньше, стала притягивать меня к себе, и я ничего не мог с собой поделать. Сердце не всегда подчиняется рассудку. Памятуя, как нехорошо закончился наш роман, я старался держаться от нее подальше, отводил глаза, но стрела Купидона, как и в прошлый раз, пронзила мое сердце, и ни в какую не желала его покидать. Ира ни о чем не подозревала. Она жила своей тихой, неприметной жизнью, общалась с немногочисленными подругами, и не обращала на меня никакого внимания. Ей даже в голову не приходило, что кто-то, совсем рядом, может мучиться по ней.
"Клин клином вышибают", — подумал я, и, чтобы отвлечь себя от Иры, решил завести дружбу с какой-нибудь другой девушкой. Мой выбор пал на Катю. Это была эффектная миловидная брюнетка с приятными чертами лица. Но наша дружба продолжалась недолго. После двух-трех встреч я явственно ощутил, что мое сердце ее не принимает. В ней не было той женственности, той мягкости, той, если хотите, кажущейся слабости, что так привлекали меня в Ире. Катя тоже была от меня не в восторге. Тихие романтики были не в ее вкусе, поэтому вскоре мы расстались.
