− Зря Вы, Сергей Кондратьевич, устроили всё это, − покряхтев, не выдержал всё же в машине уже насупившийся рекламщик. − Ну, зачем было гусей дразнить? Теперь нам вообще всё обрубят.
Паутов молча смотрел в окно. Он понимал умом правоту собеседника, но это ничего ровным счётом не меняло. Он почувствовал вдруг, что демоны его никуда не делись. Они просто попритихли на время. Затаились. А теперь вот зашевелились опять. Правильно он поступил на передаче или неправильно, не имело значения. Никакого! Поскольку поступить иначе он там просто не мог. Его будто рок какой-то влёк. И противиться было выше его сил.
Ducunt volentem fata, nolentem trahunt <«Желающего идти судьба ведёт, не желающего − тащит» — лат.>, − с какой-то непонятной тоскою подумалось ему. − Так вот и меня. «Тащит». Куда вот только? «Прямо в ад»? Как я в стихотворении своём пророчески написал?
− «Поклонись мне, и всё будет твоё», − еле слышно пробормотал он и вздохнул. − Э-хе-хе!.. Грехи наши… Т
− Про кого Вы забыли? − недоумевающе взглянул на него рекламщик.
− Про неё, − кивнул Паутов. − Неважно, впрочем. Не суть. Не обращай внимания. А скажи-ка мне лучше, − усмехнулся он, грустно подмигивая. − Баба вот эта?.. из миллиона-то?.. Подруге своей даст хоть что-нибудь?.. и её детям?.. А? Как ты думаешь?.. Вот ты бы дал? − рекламщик отвёл глаза. − Падшая. Преступившая черту… − с презрением и какой-то непонятной для самого себя горечью словно выплюнул Паутов. − А хотя! − он вдруг снова мрачно усмехнулся. Демоны его просыпались. Прямо на глазах. − Непонятно ещё, кто тут чего преступил. «Кто соблазнит малых сих…» Блядь, чего-то меня сегодня на Библию потянуло!
С этой ночи Паутову начали сниться кошмары. Нет, не так даже. Не кошмары. А один всего лишь кошмар. Один-единственный. Дикий совершенно какой-то и немыслимый. И состоящий будто к тому же из нескончаемого числа серий разных или частей. И вот эти-то разные серии-части этого дикого и немыслимого кошмара и начали вдруг Паутову теперь каждую ночь сниться. И продолжалось всё это вплоть до самых выборов.
…Мрачный полутёмный зал. Огромный, ярко пылающий камин; рядом необъятных размеров стол с наброшенной на него сверху тёмной тканью, под которой угадываются какие-то странные, непонятные предметы; факелы на стенах; мечущееся, неровное их пламя, пляшущие его отблески на низком, чёрном от копоти потолке. Свисающая сверху устрашающего вида массивная, тускло отсвечивающая металлическим цепь довершает картину. Предназначение цепи решительно неясно. Как, впрочем, и всего остального. Вообще всё какое-то неопределённое, колеблющееся, зыбкое.
Что это за средневековье такое? — успевает только подумать совершенно потрясённый и ошарашенным всем этим невероятным зрелищем Паутов.
В этот самый момент с лязгом распахивается маленькая, приземистая, окованная металлом дверь в дальнем углу комнаты… (Паутов мог поклясться, что ещё миг назад её там вообще не было, этой двери!) …и несколько мужчин в чёрном втаскивают в комнату растерянно… (Так Паутову отчего-то в тот момент показалось.) …упирающуюся женщину. Ту самую, из передачи!
(Позже, днём, когда Паутов тщательно и скрупулёзно восстанавливал в памяти всю картину привидевшегося ему ночью… действа — вплоть до самых мельчайших его деталей и подробностей! — он вновь поймал себя на мысли, что женщина в тот, самый первый момент её появления в зале показалась ему именно растерянной. Не столько даже испуганной, сколько именно растерянной. Как будто бы и она оказалась там, в этом зале, абсолютно внезапно для себя и неожиданно. Так же в точности, как и он сам. Да так оно, собственно, в действительности и оказалось. Именно внезапно абсолютно и неожиданно. Это, правда, он лишь потом понял.)
Больше всего Паутова поразило почему-то, что и одета женщина была именно так, как на передаче! Как будто её прямо оттуда и притащили сюда, в этот мрачный, закопчённый зал с камином. И эта одежда её, там, на передаче, выглядевшая скромной и неприметной, да обычной совершенно, в сущности! здесь, на фоне всех этих факелов и цепей просто-таки резала глаз, сверкала и переливалась всеми цветами радуги и вообще смотрелась вызывающе дико и неуместно. Маскарадом просто каким-то весёленьким смотрелась. Тем более, что держащие-то женщину мужчины, напротив, облачены были полностью в духе всего остального здешнего зловещего интерьерчика — в чёрные монашеские рясы с капюшонами.
