Мужчины быстро подтащили свою жертву к свисавшей с потолка цепи и с ловкостью и сноровкой, свидетельствующей об огромном опыте, мгновенно пристегнули к этой цепи её вздёрнутые вверх руки. Бедняжка, судя по всему, не успела даже ничего ещё толком понять и сообразить. Только глаза её распахивались всё шире и шире, а на лице проступала маска, печать какого-то непередаваемого совершенно, чудовищного ужаса. Она раскрыла было рот, желая, по всей видимости, что-то спросить или, может, наоборот, закричать, позвать на помощь! но подскочивший тут же проворно чёрный монах что-то негромко и властно прошипел… (Кажется, «Молчать!», но Паутов точно не расслышал.) …коротко размахнулся и влепил ей хлёсткую и звонкую пощёчину. Голова женщины дёрнулась. Глаза выкатились от животного абсолютно страха. (Как у собаки, — пришло в этот момент в голову Паутову. — Когда её бьют.) Женщина замолкла, словно кляп ей в рот с маху вогнали.
Дверь в углу комнаты в этот момент противно скрипнула и опять начала медленно открываться. Всё шире, шире… Все замерли. (Паутов почувствовал вдруг, что у него отчего-то захватило дыхание.) Дверь отворилась. В комнату неспешно вошёл человек. Один. Всего только один. Полуголый мускулистый мужчина в красном капюшоне.
Палач! — отчаянно мелькнуло в голове Паутова. — Это палач!! Я!!! − он знал это совершенно точно, хотя и не понимал, откуда. Не понимал даже, как такое вообще может быть? Вот же он? Здесь?! Наблюдает со стороны за всем этим? Но знал однако точно, что под капюшоном − тоже он. Знал!!
Мужчина между тем всё так же не торопясь приблизился к столу и, помедлив мгновенье, одним резким движением сдёрнул тёмное покрывало. Женщина пронзительно и тонко завизжала.
Дальнейшее слилось затем в памяти Паутова в какую-то сплошную то ли оргию, то ли дикую кровавую вакханалию.
Пытки, деловито и хладнокровно орудующий своим аккуратно разложенным на столе жутким инструментарием палач… (О назначении некоторых из этих ужасающих аксессуаров Паутов поначалу даже и приблизительно догадаться не смог!) Сцены самого изощрённого, самого извращённого насилия, опять пытки… Опять насилие… Пытки и насилие одновременно… Женщина визжала не переставая. На одной ноте. Как мучаемое животное. У Паутова даже уши к концу заложило. Он вообще словно оглох и ослеп от всего увиденного и услышанного. Перед глазами плавала какая-то кровавая мутная пелена, в ушах звенели беспрестанно вопли истязаемой жертвы.
Когда всё кончилось, женщина была абсолютно сломлена. Паутов никогда до этого не видел людей в таком состоянии. Да даже и не подозревал, что такое возможно! До чего можно довести человека всего за несколько часов. До совершенно животного состояния. Полной покорности и забитости. «Встать! Лечь! Ползти!» и т. д. и т. п. Монахи командовали, а женщина послушно и торопливо исполняла. Видно было, что ей даже в голову не приходит не подчиниться. Единственной её мыслью, чувством! был страх, опасенье сделать что-то не так! Выполнить команду недостаточно быстро. Монахи отдавали свои приказы с таким холодным равнодушием, как если бы проверяли исправность нового, только что изготовленного прибора или механизма. Телевизора какого-нибудь. Или электроутюга. Режимы работы. Так… Это работает… Это тоже… Палач же на свою жертву вообще даже и не смотрел больше. Как будто её теперь просто не существовало. Он тщательно и любовно укладывал свои инструменты. Все эти жуткие клещи и щипцы. Прибирал рабочее место. Как слесарь станок. Или, там, верстак.
«Вечность — это тёмный чулан, населённый пауками», — вспомнилось вдруг Паутову, и ему неожиданно сделалось до такой степени жутко, что он закричал.
И — проснулся.
После этого подобные… сцены стали сниться Паутову каждую ночь. Та же самая или другая какая комната, он-палач, ассистенты. Иногда монахи, иногда они выглядели как-то иначе. Это, как очень скоро понял Паутов, решающего значения не имело. Как именно выглядели его подручные, и где конкретно всё происходило. Просто декорации, и ничего более. И что делал он со своими жертвами, это тоже было по большому счёту несущественно. И сколько времени это у него занимало. Важно, однако, что палачом был всегда именно он, Сергей Паутов. И важно также, чем это всё всегда кончалось. Для его жертв. А кончалось это всё для них всегда одинаково.
Сломленные абсолютно, безвольные, покорные люди. Мужчины или женщины — не суть. Разницы не было никакой. Результат был для всех один. Конец. Моральное уничтожение. Аннигиляция духа. Домашнее животное. Электрический утюг, послушно включающийся и выключающийся при лёгком касании кнопки.
