– Как же так? – спросил он себя, подвигал вялыми влажными губами, приподнялся на широкой и плоской, как аэродромное поле, больничной кровати. – Почему именно к нему я пошел в гости? И куда, а? На тот свет?
В окне виднелись деревья, освещенные мертвенно-желтыми фонарями, шоссе, по которому мела кудрявая, сухая поземка – машин в этот ночной час не было. Еще проглядывали далекие угрюмые корпуса – то ли завод какой, производящий галоши для космоса либо нательные рубахи для личного состава Вооруженных сил России, то ли жилые дома новой конструкции и предназначения – для одиноких стариков и старух, которые свои квартиры сдали московской мэрии, то ли что-то еще. Угрюмость проступающих сквозь прозрачную ночную тьму корпусов удручала, Бобров немо шевелил ртом, глядя за окно, потом поглубже вздохнул и спиною повалился на кровать.
– Нет, так с ума сойти можно, – прошептал он, – это совершенно определенно.
Сосед его по палате – востроносый человек с небритыми щеками и крупным, как булыжник, кадыком, храпел, словно паровоз, тащивший за собою полсотни вагонов. Спастись от могучего храпа можно было, только переместившись отсюда километров на двадцать, но куда мог переместиться из больницы Бобров? Он сжал зубы, снова вгляделся в метель, медленно поднимающуюся в ночной темноте за окном. Как все-таки отличается пейзаж ночной от пейзажа дневного! Деревья, например, днем были совсем другими. Под больничными окнами рос старый яблоневый сад – когда-то давно, в сталинские времена, здесь было, видать, большое хозяйство, показательный подмосковный колхоз или совхоз. Стволы яблонь – разлапистые, искривленные, с крупными ветками, создавали какой-то странный покой и домашность, сонное тепло; ночью же в искривленных, растворяющихся в темноте ветках таилось что-то злое, опасное, готовое вцепиться в человека, ухватить его за одежду, сучком выцарапать глаза…
Бобров почувствовал, что темнота перед ним влажно поплыла, на глаза навернулись слезы. Он сморгнул их, всхлипнул и вдруг услышал, что храп соседа резко оборвался. Сосед повернул в сторону Боброва голову, блеснул в темноте белками глаз. Прокашлявшись спросил:
– Ты не куришь, сосед?
– Нет.
– И я не курю. А вот чего-то курить хочется.
Бобров сглотнул слезы, запил их водой из больничной кружки, стоявшей на тумбочке, спросил:
– Что, так тошно?
– Тошно, – не стал отрицать сосед, – так тошно, что…
– И мне тошно, – признался Бобров, – очень тошно.
– Дома эта проблема снимается легко, дома есть друзья, телефон, телевизор, коньяк, пиво в холодильнике, а что есть здесь?
– Только тоска, – сказал Бобров.
– Ну, не только… Есть еще боль, есть надежда – у всякого, кто серьезно болен, есть надежда, есть слезы, есть радость – всего полно!
– А мне кажется, что, кроме тоски, ничего уже нет.
– У тех, кто попадает в больницу, первые дни всегда черные, настроение – ни в дугу. А потом – ничего, потом проходит… Приедут домашние, привезут каких-нибудь пампушек с повидлом, супца из птицы-курицы, фотографии, на которых запечатлены приятные миги, и все – кривая поползет вверх…
– Домашним я так ничего и не сумел объяснить – не видел никого перед отъездом. Записку оставил, но что записка…
– Верно, записка – не живой человек, но все равно – дома знают, где ты. В общем, жди и надейся, – сосед похлопал по кровати ладонью, зевнул, – надейся и жди! – Перевернулся на другой бок и через минуту рядом с Бобровым вновь залязгал железными сцеплениями мощный грузовой состав, бешено захрипел, напрягаясь из последних сил, паровоз: по части храпа его сосед, наверное, не имел себе равных в мире.
Утром Боброву стало хуже, его тело словно бы наполнилось жидким железом, перед глазами в горячечной рыжей мгле забегали шустрые электрические букашки, он с трудом разлепил глаза, облизал сухим, наждачно жестким языком губы и позвал:
– Сосед! А сосед! – Голоса своего Бобров не услышал, да и не было голоса – лишь слабенькое сипение, движение воздуха в воздухе, а не голос, – сосед на зов Боброва никак не среагировал. Бобров перевалился на бок и ладонью постучал по металлической боковине кровати.
– Ты чего? – забормотал сосед, встрепенувшись на кровати. Сел, помотал лохматой головой. – Плохо, что ль?
– Плохо, – пожаловался Бобров, – позови врача!
– Чего ты там шепчешь, я не слышу, – откашлялся сосед. – Сейчас пригоню врача.
Свесил ноги с кровати, поймал ими старые кожаные тапочки, вслепую нащупал клюку, без которой не рисковал покидать палату, и выбрался в коридор. Минут через пять он вернулся с привлекательно-тоненькой, будто яркое тропическое деревце, докторшей, которую Бобров уже видел, но в силу ее возраста отнесся к ней с меньшим доверием, чем отнесся бы к иному плешивому старичку, практикующему еще с довоенных времен.
– Что с нами случилось? – ласковым голосом поинтересовалось «деревце».
– Плохо, доктор, – беззвучно выдохнул Бобров, – слабость. Очень слабо себя чувствую.
Он думал, что эта миловидная девушка не услышит его, но она все услышала, выдернула из кармашка халата стетоскоп, приставила черную холодную бляшку к груди Боброва. Потом померила давление.
