С другой стороны, Нечаев ловил себя на том, что на настроение его еще влияют и различные домашние факторы. Раньше у него дома все было тип-топ, жена Лидия всегда ждала с горячим обедом, готовно бросалась исполнять любые пожелания мужа, улыбка не сходила с ее лица, а сейчас все это откатилось в прошлое, у Лиды появились новые интересы и, вероятно, – Нечаев допускал и это, руки у него сжимались беспомощно, но поделать пока он ничего не мог, хоть стреляйся, – новые поклонники.
Нечаев всегда думал об этом, когда возвращался из командировок в Москву; стоя у окна вагона, вглядывался в него сумрачно, ловил в стекле собственное отражение и ему делалось так горько, что хоть криком кричи. Но он сдерживал себя.
Командировки у Нечаева были, что называется, специфическими, всякий раз надо было, не привлекая к себе внимания, многое увидеть, многое услышать, многое проанализировать и в Москве появиться уже с готовым докладом. Некоторое время после поездки Нечаеву полагалось отлежаться в Москве, прийти в себя, перевести дух, а потом – снова в дорогу…
И так – по кругу, из месяца в месяц, из года в год.
Поезд пришел в Москву в час, который для города считался ранним – впрочем, это только для лежебок, для Нечаева он был в самый раз – в восемь утра. Параллельно со скорым, которым прибыл Нечаев, к перрону подкатила так называемая экспресс электричка, фирменная, с вагонами, окрашенными в «цвет ветра» – небесно-голубой, и сытыми пассажирами, неспешно покидавшими свои места.
Пропускная способность у вокзалов – маленькая, «дореволюционная», кроме, конечно, вокзалов обновленных, недавно перестроенных, таких как Курский или Павелецкий, способных перемалывать тысячи пассажиров в фарш, единственное что – только пирожки из них не делают, – а все остальные вокзалы похожи на санпропускники: в них с чувством, с толком, с расстановкой можно разобраться с каждым пассажиром в отдельности.
Нечаев покинул вагон. Неприметный, в неновой куртке человек, в руке он держал потертую, видавшую виды кожаную сумку, на голове – кепка, сразу видно – провинциал, не ведающий точно, куда он приехал, растерянный, – а вид у Нечаева действительно был растерянный, это от того, что Нечаев в поездах плохо спал, сколько он ни ездил в различных комфортабельных экспрессах, сколько ни летал на самолетах, а так и не научился ночью спать, все время дергался, ходил в тамбур курить, зевал, считал «слонов» и утром обязательно имел странный растерянный вид. Так и сегодня.
Он потер рукой щетину, выступившую на щеках – в вагоне бриться не стал, это гораздо лучше сделать дома, в тепле, в привычной обстановке, – втянул ноздрями вкусный угольный дымок, тянущийся из вагона-ресторана, подхватил свою сумку и направился к выходу.
К нему подсунулся было тележечник – татарин с цепким холодным взглядом и «макарониной» – пластиковой карточкой, прицепленной к лямке комбинезона, смерил глазами с головы до ног и поспешно отступил: на таком клиенте много не заработаешь, Нечаев взгляд тележечника засек и все понял и внутренне, про себя, усмехнулся.
Как-то, месяца два назад, когда точно так же вернулся в Москву, он поймал себя на мысли, что непротив поменяться местами с таким вот тележечником – заработок у того раз в двенадцать больше, чем у Нечаева. Впрочем, «время худых коров» коснулось всех – профессор получает также раз в двенадцать меньше безграмотного палаточника, торгующего «ножками Буша». Впрочем, в том, что это будет обязательно поправлено, Нечаев был уверен твердо. Он был добрым человеком, верил в то, во что другие давно перестали верить.
К нему подсунулся еще один тележечник.
– Командир, клади вещи, подвезу к самому такси! – воскликнул он, но в следующий миг отступил в сторону – сориентировался, как и первый тележечник. Движение это было очень красноречивым.
Впереди Нечаев увидел трех милиционеров – патруль, возглавляемый молодым лейтенантом, одетым в серую куртку с отложным меховым воротником и в пятнистые, со стальным отливом брюки. Взгляд у лейтенанта был запрятан внутрь, не рассмотреть. Нечаев глянул на лейтенанта, подавил в себе некий нехороший холодок, возникший внутри. Справа от лейтенанта стоял «безлампасный генерал» – прапорщик с новенькой кожаной кобурой, сдвинутой на живот, и черной резиновой дубинкой, которой легко можно вышибить зубы и ни одного следа не останется, слева стоял сержант, вооруженный так же, как и «безлампасный генерал», пистолетом и резиновой дубинкой. Лейтенант сосредоточенно перекатывал в зубах жвачку.
Нечаев вновь подавил в себе внезапно возникший холодок, потянулся за толпой дальше, под железные своды вокзала, шаги под которыми звучали особенно громко.
Лейтенант издали засек Нечаева, прокрутил в мозгу несколько нехитрых вариантов – компьютер, заложенный у него в голове, выдал положительный ответ, и лейтенант довольно улыбнулся.
Когда Нечаев поровнялся с патрулем, лейтенант небрежно согнул руку в локте и пальцем поманил его к себе.
Нечаев вздохнул и подошел к лейтенанту. Лейтенант сделал рукой замысловатое движение.
– Предъяви свои документы! – на ты потребовал он.
