Тем временем лязгнул железный засов двери, на пороге возник сержант с прыщавыми щеками, окинул Нечаева презрительным взглядом:
– Давай к лейтенанту! Если сейчас не дозвонишься – обижаться будешь на себя.
Лейтенант встретил Нечаева резиновой дубинкой – поигрывал ею, будто детской безобидной клюшечкой. Показал «клюшечку» Нечаеву:
– Испробовать на себе хочешь?
Нечаев отрицательно мотнул головой. Лейтенант засмеялся и придвинул к Нечаеву телефонный аппарат:
– Не делай только пустых звонков, дядя. Предупреждаю.
Нечаев вздохнул, стал звонить. Набрал один номер, потом другой, следом третий. Первые два номера молчали, третий отозвался.
– Володя, я в милиции, – сообщил невидимому собеседнику Нечаев, – на вокзале, в здешнем КПЗ. Выпустить меня могут только под двести пятьдесят долларов… Выручай, пожалуйста. Найди деньги и приезжай за мною… Пожалуйста!
Лейтенант запоздало хлопнул дубинкой по столу.
– Кто тебе сказал, что надо двести пятьдесят? Триста! Пусть привозит триста! Ставки – фьють! – Лейтенант показал пальцем в потолок. – Поднялись!
– Володя, извини, нужно триста долларов. Все, приезжай… Через сколько будешь? Через полчаса? Жду!
Он повесил трубку. Лейтенант, словно бы что-то почувствовав, пeрегнулся через стол и знакомо сжал глаза в щелки.
– Кто это был?
– Мой двоюродный брат.
Лейтенант постучал дубинкой о ладонь левой руки.
– Ладно, подождем, когда этот твой двоюродный появится. Но смотри, дядя, – он вновь сжал глаза в опасные щелки, – здесь работают люди серьезные… Мы шутить не любим.
– Я это понял, – ответил Нечаев. У него передернулись плечи.
Через полчаса в отделе милиции на вокзале появился плотный, нестарый еще человек, одетый в кожаную куртку, похожий на бизнесмена средней руки – этакий владелец пяти палаток на Дорогомиловском рынке, – Нечаев обрадованно поднялся со скамейки, на которой сидел:
– Володя!
Пришедший улыбнулся широко, довольно, было видно, что ему доставляет удовольствие выручать своего родственника, попавшего в беду, а с другой стороны, неплохо будет, если Нечаев вернет деньги, которые он на него затратит, с процентами… И это, естественно, будет сделано. Вот что прочитал лейтенант, глянув на лицо пришедшего.
– И что же, начальник, он сделал? – обратился пришедший к лейтенанту.
– Без документов, а значит, бомж – раз, оскорбил двух сотрудников милиции, меня и прапорщика, – два. Есть подозрение, что замешан в воровстве – три. – Лейтенант уверенно загибал пальцы.
– И есть свидетели?
– А как же. Я, сержант Петренко, прапорщик Набиев… Да свидетелей – целый линейный отдел, все подпишутся…
Пришедший выложил перед лейтенантом триста долларов. Тот спокойно свернул хрустящие бумажки, сунул их в карман и сделал рукой красноречивый жест: выметайтесь, мол, отсюда!
– А моя бритва? А мои перчатки? – воскликнул Нечаев.
– Какая бритва? Какие перчатки? – Лейтенант мигом сделался грозным, взнялся над самим собой и положил дубинку на плечо Нечаева. – Я тебя сейчас задержу не только за нарушение паспортного режима… Хрен ты в этом году увидишь белый свет!
– За что задержите?
– За сопротивление властям.
Нечаев коротко глянул на пришедшего родственника, на лейтенанта, горестно вздохнул и полез в потайной карман за удостоверением. Показал его лейтенанту. Надо было видеть, каким сделалось у того лицо. Оно стало удлиненном, серым, на лбу выступил пот. Едва шевеля губами, он прочитал, что там было написано.
А в удостоверении было написано, что полковник Нечаев Сергей Федорович является начальником отдела Управления собственной безопасности МВД России – того самого отдела, который ловит за руку нечистоплотных милиционеров. Приехавший на выручку «родственник» также оказался полковником милиции, заместителем Нечаева…
Больше ни лейтенант, ни прапорщик, ни сержант в том отделе милиции не работают. Вместе с ними перестали появляться на работе и кое-кто еще – рангом и чинами повыше.
Это первое. И второе – ныне в Москве просто так, ни с того ни с сего, уже не требуют предъявить документы.
Спасибо полковнику Нечаеву.
Конец октября выдался в Москве холодный, сырой, темный – такое впечатление, что половина фонарей на уличных столбах перегорела, а монтерам, следящим за светом, новые лампочки решили не выдавать. «Идите в магазины, покупайте за свои кровные», – велели им, но монтеры «свои кровные» тратить не хотели, поэтому в Москве делалось все темнее и темнее.
Машин на улицах было мало, в основном бегали «москвичи» и старые «Волги» – тяжелые, будто были сварены из танковой брони, попадались послевоенные «Победы», похожие на половинку хлебного каравая, поставленную на колеса горбушкой вверх, и трофейные немецкие машины – в основном «опели»: «опель-кадеты», «опель-капитаны», иногда можно было увидеть важного, неторопливо раскачивающегося на мягких белых шинах, от которых исходило таинственное шуршание, «опель-адмирала».
