Цвет «опель-адмиралы» имели исключительно черный. Очень представительные были автомобили, сейчас такую машину можно увидеть только в музее, больше нигде. Попадались также ЗИСы и ЗИМы – в основном начальнические, на них ездили разные тузы, командовавшие главками и министерствами.
Впрочем, мой приятель Виталий Кисляков разбирался в транспортных средствах, как иногда в официальных бумагах той поры называли единицы автомобильного мира, гораздо лучше меня. У него была собственная машина – «москвич» и сейчас он был занят тем, что перевозил меня с моими нехитрыми пожитками из общежития текстильного института в Марьину Рощу.
Шесть лет учебы в институте были трудные. Но при всем том такие светлые, что даже горло сжимало при воспоминании о них, и пролетели так быстро, что совсем не понял: почему они все-таки торопились – неужели лишь ради того, чтобы вывалить меня побыстрее из студенческого котла и пустить в самостоятельную жизнь? А с другой стороны, чего об этом сейчас думать?
Было холодно. Хоть и сыпал из темноты мелкий колючий дождик, но он был смешан со снегом, в предночную пору это совсем не было видно: вроде бы падают водяные капли, и только они, капель эта может в любой миг обратиться в острозубые ледышки, способные легко проткнуть шины у нашего «москвича».
Вещей у меня было немного. Фибровый чемоданишко с парой рубашек, одна из них – летняя, тенниска с короткими рукавами, другая – не знаю какая, наверное, тоже летняя, хотя рукава у нее были длинные. Просто ткань на ней была очень уж хлипкая, почти невесомая – для зимы никак не подходила, там же, в чемодане, лежали запасные брюки.
Брюки я носил исключительно школьные, другие не позволяла жидкая стипендия, – а школярские штаны были хоть и дешевые, а выглядели прилично, на пару лет их хватало, стоили они всего ничего – червонец с копеечным хвостиком, что-то около одиннадцати рублей. Большего позволить себе на студенческие тугрики я не мог. Ведь из стипендии надо было и за общежитие заплатить (теперь все это в прошлом, теперь я переезжаю в Марьину Рощу на съемную квартиру), и худо-бедно какие-нибудь краски себе купить, поскольку в институте я учился на художественном факультете, занятия живописью, рисунком, композицией у нас проходили каждый день, так что надо было соответствовать этому расписанию, иначе на очередной композиционной развеске нечего будет выставлять, и комсомольские взносы заплатить, и хоть раз в месяц купить бутылку портвейна «Три семерки» и принять участие в студенческой пирушке.
Кроме фибрового чемодана, в который ничего, кроме малой малости, не влезло, в «москвиче» ехал чемодан настоящий, привезенный мною из деревни, из Липецкой области. Был он сработан из дерева, вес имел изрядный, зато вмещал в себя очень приличное количество разного добра.
В большом чемодане этом ехали книги, хорошие книги, все, что я сумел собрать за шесть лет учебы в институте. Откладывал по полтиннику, по рублю и покупал книги, чаще всего – у букинистов. У буков книги стоили дешевле, чем в магазинах, – это раз, и два – у буков можно было найти что-нибудь чрезвычайно интересное и неожиданное, например, первую книжку Николая Гумилева, поэта, до недавнего времени запрещенного, или рассыпающийся однотомничек Константина Георгиевича Паустовского, повествующего о работе автора в одесской газете «Маяк», либо тусклый альбом Поля Гогена (но во всех случаях это был Гоген – сам Гоген!), либо стихи с очень хорошими этюдами поэта и живописца Павла Радимова…
Все, что было собрано за шесть лет, хранилось в этом громоздком чемодане, схожим с сундуком.
Мы уже находились у самого въезда в Марьину Рощу – неторопливо двигались по темной длинной улице, полной ям и колдобин, выводившей к громоздкому каменному зданию Марьинского мосторга, как ветровое стекло машины неожиданно накрыла целая копна воды, перемешанной со снегом и мусором, удар был тяжелый – осанистый, прочно стоявший на колесах «москвичок» даже присел от удара, Виталий не выдержал, выругался и дернул руль вправо, прижимаясь к тротуару.
Дворники скребнули один раз, другой, третий, пытаясь справиться с холодной кашей, но только увязли в ней.
– Тьфу! – отплюнулся Виталий, высунулся из машины, протянул длинную руку, подцепил дворник со своей стороны, встряхнул его, и тот заработал снова. – По законам большой кучи мы должны были остановиться.
– Вот и остановились.
– Что-то Марьина Роща не хочет пускать нас к себе…
Кто знает, может, это и так.
На этом наши приключения не закончились. Едва мы подкатили к угрюмой громадине мосторга и на зеленый свет светофора собирались без задержки выскочить на площадь, к которой круто изогнутой кривой полупетлей выруливала Шереметьевская улица (почему Шереметьевская, а не Шереметевская, я не знал, ведь фамилия старинного властелина была Шереметев), как на нашу машину вновь рухнуло что-то тяжелое, вполне возможно, дерево, хотя поначалу понять это было трудно.
