Ну что еще можно было сказать пеньку? Что у меня складываются с девушкой самые серьезные отношения? Или дать ему в ухо? Но это было опасно. И совсем не потому, что я боялся старого ушастого пенька, у которого в кармане находилась финка в кирзовом чехле или я не хотел содрать себе до крови костяшки пальцев, нет – у меня не было прописки. Ни московской, ни тем более – марьинорощинской. А значит – не имелось штампа в паспорте. «В бумажке», – как обычно любили говорить досужие сотрудники милиции, считая «бумажкой» паспорт.
А без бумажки ты – букашка, так испокон веков повелось в России. Правило это бесовское действует до сих пор.
Пенек тем временем распускал по губам слюни, потом довольно ловко подбирал их нижними зубами: таких приемов по ликвидации мокрети на своей физиономии я еще не видел нигде. Операцию он сопровождал звонким причмокиванием – примерно таким обычно подзывают поросят, чтобы пустить их на шашлык:
– Це-це-це-це!
Конечно, если появилась девушка, надо было подумывать о семье, о собственном доме, но на какие, собственно, шиши я мог все это потянуть? На семьдесят восемь рублей зарплаты, которые мне положили после института? Но ведь из этих денег еще высчитывали подоходный налог – тринадцать процентов, плюс второй налог – за бездетность (раньше с мужчин взимали и такую подать), дальше… Дальше минус комсомольские и профсоюзные взносы, а также мелкие вычеты в ДОСААФ и общество Красного Креста, на подарки разным юбилярам, роженицам, тем, кто долго находится на больничном, и сотрудникам, уходящим на пенсию. Затем – двадцать рублей квартирных, на процветание хозяина… И что же в результате оставалось? На жизнь, на кормежку с питьем, на одежду и обувь, на поездки туда-сюда, вообще на передвижения по городу? Примерно сорок рублей в месяц.
Живи и радуйся, и ни в чем себе не отказывай. Но главное не это, главное – не откинуть бы копыта…
Из окна моей комнаты был виден темный, будто бы уже когда-то горевший склад с дверью, странно врезанной в самый угол этого бывшего купеческого лабаза. Лабаз был старый, а дверь новая, еще потемнеть толком не успела, на двух толстых петлях ее висел замок размером с автомобильное колесо.
С этим замком, висевшим в неподходящем месте, лабаз напоминал древнюю цитадель, в которой жили духи. Казалось, духи вот-вот вылетят из двери, беспрепятственно распространятся по всей Марьиной Роще, но нет, замок крепко держал их взаперти и, слава богу, что держал, иначе всем четырнадцати проездам Марьиной Рощи было бы страшно жить.
Хотя Марьина Роща – район, повидавший много чего такого, что в обморок может загнать не только два десятка скрюченных в дугу древних бабок, половина из которых после удара уже никогда не встанет. Но и молодых, с отъевшимися физиономиями мужиков… Так что пудовый замочек, надменно посматривающий нам в окно, был очень красноречивым напоминанием об историческом прошлом этого московского района.
В доме нашем обитал не только абориген с волосатыми ушами, – фамилию его я так и не узнал, – жили и два великих актера кино, он и она, Николай Рыбников и Алла Ларионова. А в Третьем проезде Марьиной Рощи в своих квартирах были прописаны, – почти по соседству друг с другом, – два блестящих журналиста Юра Тимофеев из «Литературной газеты» и второй Юра – Некрасов из «Московского комсомольца».
Тимофеев был женат на очень яркой поэтессе Веронике Тушновой, но потом у них в жизни что-то не склеилось и Вероника ушла. Если покопаться еще немного, то среди здешних обитателей можно было найти еще десятка два незаурядных личностей.
Меня той порой едва не целиком захватила фабричная жизнь. Съедала она практически все время: рабочий день на «Парижской коммуне» начинался в половине девятого утра, выходить из дома надо было за час раньше, чтобы не опоздать, если зимой – то в кромешной темноте, – и приезжать в Марьину Рощу, засыпанную снегом, пахнущую железнодорожным углем, которым отапливались проезды, также в темноте.
Лучшее время забирала фабрика, которую мы фамильярно называли «Парижкой», поначалу работа в этом центре обувного производства не шла, но постепенно все выправилось.
А к весне, к теплу солнечному, к зелени и роскошному птичьему пению жизнь вообще распустилась цветастым бутоном. Особенно хорошо было в выходные дни, в субботу и воскресенье.
Хозяин мой Леня Каминский любил выбираться в эти дни на природу. Но не в далекие дачные места, за пределы города, в Истру или в окрестности Апрелевки, а куда-нибудь по соседству, где была зелень, кусты и деревья, и в ту же пору видна крыша родного дома.
А зеленые места в Марьиной Роще были. У самого истока Шереметьевской улицы, там, где сделав крутую полупетлю, в нее вливалась улица Советской Армии, начинался полупарк-полусквер, очень похожий на барский сад, он уходил в глубину города, к музею и театру, в пространство, где было уютно, пахло шашлычным дымом, сливочным мороженым, свежим сыром-сулугуни и ароматным вишневым морсом, который в ту пору продавали исключительно с тележек и называли газировкой.
