На западе гостиницы, как мы знаем, оцениваются количеством звезд: чем больше звезд на вывеске, тем лучше отель.
Наша «Северная», по-моему, не дотягивала даже до одной звезды, но это, честно говоря, никого не волновало – в гостиницу довольно охотно селился разный простой люд, особенно приезжающий с юга (видать, слово «север», как запретный плод, от обратного, притягивало к себе теплолюбивых южан, хотя подавляющее большинство из них даже не представляло, где этот самый север находится).
В «Северной» южане отмокали, приходили в себя после дороги, в ресторане пробавлялись пивом и портвейном «Три семерки», плевались, пробуя здешние пельмени и скрюченный, покрытый каплями пота сыр, из карманов кряхтя доставали мандарины и заедали напитки ими. Такая закуска нравилась им больше.
В ресторане всегда было весело, играла музыка – и тут всегда можно было найти девушку по вкусу: хотите, к вашему столику подсядет Мэрилин Монро, не хотите – Людмила Гурченко. А если не подойдет ни первая, ни вторая, то можно будет без всяких осложнений и затей познакомиться с потной фэзэушницей в грубых ботинках с железными заклепками, такие девушки тоже нравились кавказцам очень, может быть, даже больше, чем Мэрилин Монро с Клаудией Кардинале, вместе взятые.
У меня в Марьиной Роще работал приятель Юра Шахнес, после окончания института его распределили сюда, в проектную мастерскую, приводить в соответствие с современными требованиями котельные установки разных старых фабрик, и когда у него выпадали незапланированные выплаты типа премиальных за хорошее поведение на работе или безаварийную ходьбу по тротуарам Марьиной Рощи, он со своими коллегами, такими же примерными работниками, приходил отметиться в ресторан гостиницы «Северная».
Я тоже иногда попадал в их шумную компанию, также выпивал пару-тройку стопок за внеплановую и оттого такую приятную выплату денег, также на всякий случай сгонял с соседнего стула фэзэушниц, косящих под дореволюционных гимназисток, отводил взгляд от Мэрилин Монро и еще какой-то очень знакомой голливудской звезды и врубался в общий треп, где чего только не было… А было в нем все, начиная с авантюрных историй времен Екатерины Великой, кончая пикантными французскими анекдотами.
На дворе стояли раскованные шестидесятые годы, самый разгар оттепели. Говорить, казалось, можно было что угодно, и делать что угодно. В рамках приличий, естественно.
Как-то Шахнес сказал мне по телефону:
– Сегодня вечером мы намерены зайти в «Северную».
Дело хорошее. «Мы» – это, как я понял, человек пять-шесть, довольно шумная компания, которая, если захочет, перевернет вверх ногами не только неказистое здание «Северной», но и угрюмую громадину Марьинского мосторга.
– А что, есть причина? – задал я вопрос. В общем-то, вопрос был неприличный.
– Выдали неучтенные деньги. За рацпредложение. Не истратить их было бы не просто грешно, а, извини, преступно.
Я вспомнил институтскую практику – при нашем тогдашнем безденежье мы, покупая карандаш за две копейки, обязательно находили 2 руб. 12 коп. (сумма прописью: два рубля двенадцать копеек), чтобы этот карандаш обмыть.
В ресторане каждому из нас как минимум придется оставить рубля по четыре. К этой поре у меня тоже начали появляться неучтенные рубли – премии за авторские разработки. Лаборатория у нас делала очень хорошую выставочную обувь. Обувь эта ездила по всему миру, вызывала восхищение… Делали мы ее, повторюсь, нисколько не хуже итальянцев или чехов, законодателей мировой обувной моды; те же итальянцы и чехи только языками цокали от удивления: надо же, в Советском Союзе обувь тоже умеют шить!
За каждую новую модель, отправившуюся в зарубежное турне, а потом вернувшуюся домой и внедренную на конвейер, нам, художникам-модельерам, выдавали гонорар… Иногда двадцать рублей, иногда двадцать пять. Минус налоги и разные взносы, комсомольские, профсоюзные и прочие. Гонорар носил официальное название: «Премия за новые модели обуви».
В ресторане, как всегда, было шумно. Играла музыка – магнитофон подключили к большой колонке, звук был чистый и сильный. Украшения ресторана – красивых девушек, – не было, видать, задержались на производственном совещании, но танцевальный пятак не пустовал: на нем, вяло передвигая ноги, топтались два грузина. Один был в кепке и с усами, другой кепку снял, усов у него не было, – тем они и отличались друг от друга.
Впрочем, девушки не заставили себя долго ждать, вскоре появились, защебетали беззаботно, будто садовые пташки, зал оживился, музыка начала играть громче, грузины обрадованно отлепились друг от дружки.
Один из них, который упрямо не хотел расставаться с головным убором, даже приподнял приветливо кепку. Но тут же сконфузился и водрузил ее на место – под кепкой сияла такая лысина, что мигом сделала беспомощно-тусклым весь ресторанный свет, плюс свет, который попадал в зал с улицы, с фонарей, висящих на столбах.
